На одной из мозаик базилики Святой Софии представлен символический образ Константина Великого — в императорской короне, увенчанной крестом, — он созывает Никейский собор. Никея, расположенная в ста тридцати километрах к юго-востоку от Стамбула, по-турецки называется Изник, этот город издавна знаменит своим тончайшим фарфором. Но главное, чем он прославился в мире, — это два проведенных там собора, в особенности первый, который состоялся в 325 году и на котором — благодаря поистине гениальному маневру Константина — была осуждена первая из серьезных «ересей» по отношению к христианской доктрине: арианство.
Мы редко вспоминаем о том, что христианство с его доктриной и теологией возникло, развивалось и кодифицировалось именно на этой земле; здесь шло становление новой религии, которая выкристаллизовалась из иудаизма, и здесь — или совсем неподалеку отсюда — состоялись основополагающие христианские соборы. В течение пяти веков, с 325 года по 869-й[33], христианская церковь шлифует свое учение: четыре раза в Константинополе, два раза в Никее, один — в Эфесе, и еще один — в Халкидоне. Лишь в 1123 году собор будет проведен на Западе, в величественной римской базилике Святого Иоанна Латеранского (ее официальное название довольно высокопарно — Папская архибазилика Святейшего Спасителя и Святых Иоанна Крестителя и Иоанна Евангелиста в Латеране).
«Первый Никейский собор». Настенная роспись церкви Ставрополеос. Бухарест, Румыния. XVIII век
Вот еще одна связующая нить между Римом, что стоит на Тибре, и Римом на берегах Босфора.
Первый Никейский собор был созван императором Константином Великим, который выпестовал замысел устроить его и выносил все главные решения на нем. Произнося Символ веры, католики не всегда осознают, сколько умов шлифовали эти несколько строк и каких это стоило усилий, какой теологической огранки потребовало и сколько разногласий пришлось преодолеть участникам Никейского собора. Католический Символ веры — подлинный сгусток исторических смыслов, и это понимаешь, лишь произнося его с должным сосредоточением. Начало его звучит так:
Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли.
И в Иисуса Христа, Единственного Его Сына, Господа нашего, Который был зачат Святым Духом, рожден Девой Марией, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и был погребен, сошел в ад, в третий день воскрес из мертвых, восшел на небеса и восседает одесную Бога Отца всемогущего и оттуда придет судить живых и мертвых.
На самом деле тот Символ веры, который обычно произносят сегодня, отличается от текста, утвержденного в Никее в далеком 325 году и получившего название Никейского символа. Представление о нем можно составить по грегорианским строкам Credo пгсепо, произносимого на латыни: Credo in unum Deum, patrem onnipotentem…[34]
Верую во единого Бога, Отца всемогущего. Творца неба и земли, видимого всего и невидимого.
И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, от Отца рожденного прежде всех веков. Бога от Бога, Свет от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу; через Которого все сотворено…
Каждое слово этого Символа, который указывает на принадлежность верующего к константинопольской традиции и принятие им христианского учения, тщательно взвешивалось, прежде чем было утверждено древними богословами, и над каждым словом можно долго размышлять; однако нас сейчас интересуют два ключевых места этого текста: «рожденного, несотворенного» (Genitum non factum), и далее: «единосущного Отцу» (consubstantialem Patri). В этом эпитете — «единосущный» — и заключена, по большому счету, победа Константина.
Изник — древняя Никея
Когда начался собор, атмосфера в императорском дворце была напряженной. Стояло лето, открытие заседаний было намечено на 19 июня, а продолжаться они должны были почти пять недель, до 25 июля. Константин Великий созвал в Никею всех епископов — тогда их насчитывалось тысяча восемьсот, и тысяча из них были с Востока. Однако прибыли лишь немногим больше трехсот. Разные источники сходятся на цифре 318. Согласно Амвросию Миланскому, позднее возведенному в ранг святого, такая цифра прямо указывала на божественное присутствие, поскольку «триста — это крест, а восемнадцать — имя Иисуса». По всей видимости, из этих трехсот восемнадцати епископов только пятеро были не из восточных диоцезов, а из других территорий: из Италии, Африки, Испании, Галлии, с Дуная.
После победы над своим соперником Лицинием в битве при Хризополисе (современном Ускюдаре) Константин Великий был в зените славы. Обладая абсолютной властью, он мог созвать собор и верховенствовать на нем, даже не приняв крещения. Формально папой тогда был Сильвестр I (314–335), но в реальности именно в руках Константина сосредоточились полномочия как императора, так и папы. Он напрямую заявил, что его решение созвать собор было Божьей волей. В своем знаменитом послании к епископам восточных кафедр он назвал себя Вселенским епископом, регулирующим отношения между Церковью и миром: тем самым Константин намекал, что его политика — новый способ нести Благую весть. Епископ Евсевий Кесарийский обосновал его притязания, позиционировав Константина как Христова викария — много лет спустя этим титулом удостоят себя римские папы, добавив его к званию Верховного понтифика, унаследованному от Римской империи.
Политическое последствие создания концепции этого «двуглавого» государя, владыки светского и духовного, состояло в том, что враги византийского императора автоматически провозглашались врагами Христа, во имя которого каждый верующий — если он хотел совладать со своими пороками и избавиться от грехов — должен был поднимать оружие по приказу государя. Такое теолого-политическое мировоззрение неминуемо приведет к драматическим событиям в европейской истории и будет господствовать до начала XIX века, а в ряде стран даже дольше.
Византийская церковь вознесла Константина Великого до небывалых высот и установила его культ, подобный культу святого, заставила людей почитать его именно за то, что он создал новую модель взаимоотношений между Церковью и Государством. Придав власти сакральный статус, он наделил христианство беспрецедентной политической значимостью — этот феномен мы можем наблюдать уже в конце IV века при правлении римско-византийских императоров, начиная с Феодосия I.
Если отбросить в сторону вопросы сугубо богословские, дело обстояло так: император рассматривал поддержание религиозного равновесия в стране как способ затормозить центробежную тенденцию распада государства и заставлял подданных бояться грозящего распада. В сущности, не так уж он был неправ. Пройдут считанные десятилетия, и случится парадокс, которого никто не мог предвидеть: новая религия приблизит наступление конца, так страшившего императора.
На Никейском соборе было принято около двух десятков важных решений. В частности, перед совещавшимися стояла задача найти принцип установления даты Пасхи, чтобы провести водораздел между христианским праздником и иудейским Песахом, сроки которого определялись по еврейскому календарю. Участники собора сошлись на том, что Воскресение Христа будет отмечаться в первое воскресенье после полнолуния, наступившего вслед за днем весеннего равноденствия. Это правило соблюдалось двадцать веков, что прошли после собора. Но в 2015 году Папа Римский Франциск изъявил желание, чтобы этот привычный метод вычисления даты Пасхи стал общим для всех христианских конфессий и, соответственно, день праздника Воскресения для них совпадал.
Кроме того, Никейский собор установил свод жестких правил для регуляции отношений духовенства с женщинами: «Великий синод налагает строгий запрет для епископов, священнослужителей, дьяконов и для всего духовенства в целом на тайные сношения с женщинами, за исключением собственных матерей, сестер, тетушек и особ, находящихся вне всякого подозрения».
Во время дебатов вспыхивало столько разногласий, что присутствующие не раз бросались врукопашную. Одним из главных действующих лиц был берберский богослов Арий, энергия била в нем через край, несмотря на его преклонный возраст — почти семьдесят лет. Судя по всему, вместе со своим единомышленником Евсевием Никомедийским Арий — высокомерный, спесивый и нетерпимый — сумел настроить против себя ту часть заседавших, которые придерживались умеренных взглядов.
Главной целью собора было добиться религиозного, а также политического единства на христианских землях, а именно этому препятствовала опасная ересь, распространяемая Арием и получившая название арианства. Арий утверждал, что Бог-Отец и Сын являются разными сущностями, поскольку Сын, даже будучи безупречным и совершенным, все-таки «создан» Отцом, а следовательно, рожден и его бытие имеет начало, между тем как Высшая Сущность — вне категории времени, поскольку она пребывает в мире ab aetemo[35]. Александр, епископ Александрийский, возглавлял сторонников противоположной точки зрения: Бог-Отец и Сын равны, единосущны и вместе со Святым Духом составляют неразделимое целое. Иными словами, подчеркивалась тройственность Бога, и эта концепция была одним из многочисленных доктринальных ходов христианства, подчеркивавших отличие новой религии от вскормившего ее иудаизма.
Проще говоря, суть спора сводилась к обсуждению вопроса, был ли Иисус «созданием» Отца или же имел общую с Ним божественную природу. Это тончайшая дилемма, хотя ясно, что у религиозной доктрины, которая испытывала необходимость в недоказуемых постулатах веры, не было иного выбора, кроме как четко формулировать свои основополагающие принципы. Это в современную эпоху иные сокрушаются о том, что теперь христианство занимается мелкими вопросами дозволенности гражданского брака или оплаты налогов на недвижимость, и с тоской думают о временах, когда духовенство ломало голову над глубокими философскими и теологическими вопросами, ответы на которые было не так просто найти.
Обе эти точки зрения на природу Сына имели обоснование, и отстаивавшие их оппоненты ссылались на Евангелие от Иоанна. Ариане цитировали стих 28 из 14-й главы, где Иисус говорит: «Вы слышали, что Я сказал вам: иду от вас и приду к вам. Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я сказал: иду к Отцу; ибо Отец Мой более Меня». Противники Ария предъявляли им 30-й стих 10-й главы того же Евангелия, в котором Христос утверждает: «Я и Отец — одно». Надо признать, что позиция Ария имела свое обоснование и возникла не на пустом месте. Берберский богослов высказывал идеи, которые присутствовали во многих христианских текстах, созданных между I и II веками; в них Иисус предстает как божество второстепенное, как сияющий ангел, похожий скорее на платоновского демиурга, чем на сына Бога и второй лик Троицы, и как ни парадоксально, именно этот взгляд был в конце концов признан каноническим в Никее и впоследствии на соборе 451 года в Халкидоне.
По итогам прений было утверждено, что Христос «рожден» и «не сотворен», Genitum non factum — как раз эта формулировка присутствует в католическом Символе веры. То есть рожден (как человек), но не сотворен, поскольку Сын, подобно Отцу, существовал «прежде всех веков» (ante omnia saecula).
Окончательное решение сложного вопроса о природе Христа дал Константин Великий, придумав гениальный термин: император воспользовался греческим словом homousion, что значит «единосущный». Отец и Сын имеют одну сущность, оба принадлежат измерению вечности, пусть даже Иисус обрел плоть в девственном лоне и Его божественная природа соединилась с человеческим началом. Введя это слово, император добился почти единогласного принятия отстаиваемой им точки зрения. Кроме Ария и двух-трех епископов, все собравшиеся одобрили выдвинутое им предложение, которое на современном политическом языке назвали бы «резолюцией».
Ксилография с изображением Никеи из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя. 1493
Арианская ересь подверглась осуждению. Это, однако, не означало, что упорный Арий счел себя поверженным. Он удалился в Палестину вместе с Евсевием Никомедийским и продолжил искать тех, кто разделял бы его учение, — и действительно находил последователей. А что из этого вышло, мы узнаем чуть погодя.
Правда, стоит отметить, что в дискуссии принимали участие в основном выходцы с востока, говорившие на греческом языке, а латиняне больше молчали, не проявляя горячего интереса к полемике.
На Никейском соборе были утверждены и другие постулаты веры, в частности — и свидетельство этому все тот же католический Символ веры — воплощение, смерть и воскресение Христа. В этом вопросе оппонентами большинству заседавших выступили гностики — еще одно еретическое течение, подвергавшее сомнению распятие Иисуса.
25 июля 325 года император объявил о закрытии собора и в своей речи выразил радость оттого, что достигнуто единство внутри Церкви, которое станет залогом мира и покоя. К сожалению, мир и покой оказались эфемерными и временными: противоречия вспыхнули уже после смерти Константина Великого в 337 году. Иллюзию благополучия обеспечивали личный авторитет императора и внушаемый им страх, который поселился в людях после стремительного и кровавого восшествия Константина на престол; видимость покоя была также связана с титулом Христова викария, который император дерзнул присвоить себе. Евсевий Кесарийский описывает церемонию закрытия собора, подчеркивая детали, которые ясно дают понять, какую стратегию избрал Константин.
Распахнув двери тронного зала, император пригласил всех разделить с ним пир. Епископы заняли места сбоку, а за центральным столом расположились более влиятельные и высокопоставленные представители духовенства. Повязав фартук, Константин стал разносить блюда. В коллективном апокалиптическом воображении символической наградой, ожидавшей тех, кто пережил страдания и муки, часто выступал обед в небесных сферах, на котором Христос раздавал пищу своим гостям. Пиршественный зал, где трапезничали Константин и его приглашенные, наверняка был украшен мозаиками и золотом, залит ослепительным светом и сиял пугающим великолепием. Среди гостей были те, кого несколькими годами ранее, в правление Диоклетиана, подвергали преследованиям и пыткам. Один из них, Пафнутий, почти полностью ослепший после изуверств, смутно улавливая отблески этой роскоши, думал, что очутился в Христовом царстве на земле.
Как мы уже сказали, после Никейского собора, заклеймившего арианство, Арий не посчитал себя побежденным. Его учение распространилось по Константинополю прежде всего благодаря усилиям Евсевия Никомедийского, его сподвижника. Многие православные епископы были низложены, и вместо них на кафедры взошли арианские служители. Те, кто наследовал власть после смерти Константина, проявляли куда меньшую твердость характера и решительность, чем великий император. Так продолжалось вплоть до 379 года, когда на трон взошел Феодосий.
Ему тогда было чуть больше тридцати. Феодосий, деятельный и энергичный, стал последним римским государем, правившим единой империей; он по праву заслужил свое прозвище Великий. Он был канонизирован, и христиане на востоке почитают его как святого. После эпохи Феодосия раскол между Востоком и Западом стал очевидностью.
В его правление христианство превратилось в единственную признанную на территории империи религию, которую обязан был принять каждый из ее жителей. Те, кто продолжал поклоняться прежним богам, подвергались жестоким карам и даже приговаривались к смерти. Меньше чем за восемьдесят лет — как раз ко времени Феодосия — христиане сменили историческую роль и обратились из преследуемых и гонимых в преследователей.
«Седьмой Вселенский собор». Миниатюра из «Минология» Василия II.976-1025
Взойдя на престол, новый император столкнулся с проблемой, которую Константин за полвека до того считал окончательно решенной. Феодосий созвал еще один собор, на этот раз в Константинополе (май — июль 381 года), и явились только епископы с Востока. Арианство снова подверглось опале, а Никейский Символ веры остался в силе, и вдобавок был утвержден Нике-о-Константинопольский Символ веры, известный также как Credo, «Верую»; к единосущным Отцу и Сыну примкнул Святой Дух: Credo in Spiritum Sanctum Dominum et vivificantem qui ex Patrefilioque procedit, то есть «Верую в Святого Духа, который исходит от Отца и от Сына». Подобное уточнение оказалось необходимым, поскольку еще одно течение, признанное еретическим, отрицало божественность Святого Духа. Жаркий спор возник вокруг слова filioque («и от Сына»). Святой Дух исходит от одного только Отца или от Сына тоже? Правомерно ли утверждать, что Дух исходит от Отца через посредство Сына? Те, кто отвечал на эти вопросы утвердительно, вошли в историю как сторонники Филиокве, а их противники — как «монопатристы»[36]. Зародившееся тогда разногласие между греческой церковью, отвергавшей Филиокве, и католическим духовенством так никогда больше не исчезло, осталось важным узлом противоречий внутри феномена Великого раскола между восточным и западным христианством.
Феодосий, последний император единой Римской империи на миниатюре в «Гомилиях» Григория Богослова.
Впрочем, решения, с таким трудом принятые на Константинопольском соборе, не сняли проблем, назревших внутри церкви. Вслед за полемикой о равноценности божественного начала Отца, Сына и Святого Духа набирали силу другие пререкания. К примеру, произошел еще один яростный спор, предметом которого была фигура Христа. Константинопольский патриарх и многие вслед за ним рассуждали в таком ключе: поскольку природа Иисуса божественна, она сводит на нет Его человеческое начало, и следовательно, суть Его — чистое божество. Это воззрение, известное под названием монофизитства и разделяемое несравненной императрицей Феодорой, о которой мы вскоре еще расскажем, долго обсуждалось на соборе в Халкидоне и было признано несостоятельным. Поистине, нелегка судьба доктрин, религиозных или политических, которые претендуют на то, чтобы указать людям путь к спасению.