Мы живем долгую жизнь в горах. От йенлина до эйистина наша жизнь полна охотой, взращиванием будущего и пением наших песен, но мы не должны забывать йост: справедливость, силу, верность и самопожертвование.

Под присмотром человека Инис набиралась сил. Он рассказал ей, что его зовут Лом и что он всю жизнь живет в Диком лесу, хотя и не друин. Каждый день он варил ей мясной бульон с мелкими узловатыми кореньями, менял ей повязки и водил к выгребной яме за хижиной, когда ей нужно было в туалет.

Инис поправлялась и становилась крепче, но ее связь с миром мертвых не проходила; словно необрезанная пуповина, она постоянно тянулась за девушкой. Иногда Лом помогал ей выйти на улицу, и они сидели на крыльце его хижины, глядя на птиц и белок; когда те летели или прыгали с ветки на ветку, Инис видела, как за ними следуют зеленовато-голубые тени – духи мертвых. Видела она и нити судьбы Лома – всего две, тонкие, чуть толще волоска и такие бледные, почти розовые. Инис смотрела на них, и ей становилось грустно. Ее собственные линии были красны, как кровь.

– Почему ты здесь один? – спросила она его, когда снова смогла говорить. – Где твоя семья?

Его густые брови сошлись на переносице, как будто эти слова причинили ему боль.

– Хотел бы я знать. Мы больше не разговариваем. У меня есть дочь, а у нее – своя дочь; она, наверное, одного возраста с тобой. – Он хмыкнул. – Остались в прошлой жизни, так-то.

– Они живы, – сказала Инис, прослеживая взглядом его нити судьбы. – И вспоминают о тебе.

Он то ли хмыкнул, то ли усмехнулся:

– Но без нежности, детка. Без нежности.

– Что между вами случилось?

– Ссора. Из-за ерунды. Я сказал ей то, чего не должен был говорить. Она ответила. Слово за слово, и вот я здесь. Первый год я чувствовал себя правым, а теперь какая мне от этого польза?

Инис подумала о Левен и об их последней встрече.

– Год прожил в правоте, век коротаю в одиночестве. Куда это годится? – Лом хлопнул себя по коленям и встал. – Ладно, хорош ныть. Пойду-ка лучше принесу тебе чего-нибудь горяченького, а то бледновата ты у меня.

Инис дремала возле угасающего очага, когда ей показалось, что вернулся Лом, – иногда он приносил ей второе одеяло, если холодало. Но человек приблизился и, несмотря на бороду и мужские плечи, оказался не Ломом. Он был моложе, шире в плечах, а его лицо светилось голубым и зеленым.

«Еще один любимый мертвый», – подумала Инис.

– Отец?

Овейн подошел к ее кровати и сел, похлопывая Инис по ногам, укрытым одеялом. В голенях слегка закололо.

– Здравствуй, белочка. Неважно выглядишь.

– Ты никогда раньше не приходил ко мне.

Овейн отвернулся, уставившись на что-то невидимое ей. Он как будто не до конца понимал, где он и с кем.

– Мне нелегко здесь находиться, Алоу. Меня не было так долго… очень долго. Но есть вещи, которые тебе нужно узнать. – Он повернулся к ней, и его лицо засветилось ярче, точно он решился. – Сестре нужна твоя помощь.

– Т’руук? Что с ней?

Овейн покачал головой, его губы искривила болезненная улыбка.

– Сестре-человеку, Алоу, ты же знаешь.

– Я не нужна ей. И как я ей помогу? Не знаю, сколько я еще проторчу здесь. Я же ранена. Сильно, – вырвалось у Инис, и она сама смутилась от того, как раздраженно это прозвучало.

– А вот тут ты ошибаешься. Твоя старшая сестра очень нуждается в тебе. Ее муж, друин, пропал без вести.

– Киллиан?

Инис почувствовала, как у нее внутри все перевернулось. Киллиан был хорошим, насколько это вообще возможно для человека. Он любил деревья, заботился о всяких живых существах, и он помог ей найти Т’руук. Ей не хотелось думать, что он страдает или, того хуже, умер. Несмотря ни на что.

– Что с ним случилось?

– Забавно, что Дэрин тоже вышла замуж за друина, – сказал Овейн. – Как будто в людях нашей семьи заложена тяга к дикой жизни. Эчни была… тяжелым человеком. Хуже, чем тяжелым, если честно, хотя мне и не хочется плохо говорить о твоей матери в твоем присутствии…

– Мне все равно, – ответила Инис, вспоминая последнюю встречу с Гинид Тайли и мрачный блеск в ее глазах, словно она знала, что победит Левен. Инис не обратила тогда на это внимания, потому что сама получила от матери то, что хотела.

– Трудная, да, иногда холодная как лед, но очень умная. Такой жажды знаний я не встречал ни у кого в жизни. Бывало, спросишь ее о чем-нибудь, и она как разговорится – часами не останавливалась. Про Дикий лес она знала все, что только можно, но ей было мало. Наверное, поэтому она и сделала то, что сделала. Есть люди с огнем в крови, и этот огонь подпитывает их, даже если сжигает все вокруг дотла.

– Она приказала Дэрин отрубить тебе голову, – сказала Инис.

Овейн снова похлопал ее по ноге и кивнул:

– Это точно, да. Это точно.

– А меня она оставила замерзать в снегу. А у Дэрин отняла память.

Сказав это вслух, Инис испытала прилив острого сочувствия к сестре. Левен – человек без прошлого. У нее, Инис, есть память о гнезде, где она росла с Т’руук под присмотром Флейна и Т’вора. У нее было детство, даже если она оставалась чужой для остальных грифонов.

– Я не оправдываю ее, моя белочка. Того, что Эчни сделала с нами, нельзя простить. Но если знаешь, чего прощать нельзя, то понимаешь и то, что прощать можно. Например, не стоит разрывать связь с близкими из-за пары резких слов.

Инис прищурилась на него.

– Так что там с Киллианом? – многозначительно спросила она.

– Мальчик впустил в себя Зеленого человека, – сказал Овейн. По дощатой крыше вдруг застучал ливень. – И потерял власть над ним, если вообще ее имел. Теперь он скитается, бедняга, в самом сердце Логова нежити.

– Что это за место?

– Ты была там, Алоу.

– Место болотных тел, – сказала она и нахмурилась. – Они же… странно. Киллиан – друин. Неужели он сам не может найти выход? Левен… то есть Дэрин говорила мне, что он однажды водил их туда, когда они шли через всю Бретлению. Как он мог заблудиться?

Овейн покачал головой.

– Логово нежити не годится для живых, Алоу, и он там не по своей воле. Он застрял в самом сердце топи, там, куда заходят лишь мертвые. Чем дольше он там пробудет, тем меньше у него останется сил, чтобы выйти. Зеленый человек больше не придет, и тогда как мы прогоним этих летающих ублюдков из Бретлении? – Он взглянул на нее. – Я не хотел тебя обидеть, ласточка.

Инис молча пожала плечами.

– Киллиан не сможет найти выход в одиночку, – продолжал Овейн. – Вот почему ты должна пойти и помочь ему, Алоу. Ты обладаешь уникальной магией, моя маленькая белочка. Только ты можешь проникнуть в мертвое сердце Логова нежити и вытащить его оттуда.

– Я? – Инис покачала головой. – Как я попаду туда, ведь я почти не могу ходить? А если попаду, то какой с меня там прок? Я же ранена. Лом говорит, я чуть не умерла там, в лесу.

Овейн улыбнулся и коснулся указательным пальцем ее подбородка. Так легко, словно перышком провел. «Как странно», – подумала Инис. Она чувствует прикосновение отца, которого знает лишь по воспоминаниям сестры.

– Алоу. Эрроу. Инис. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, девочка. Ты знаешь дорогу к Логову нежити. Чтобы пройти по ней, не нужны ноги.

Дождь усилился и перешел в град, который загрохотал по крыше так, словно хотел попасть внутрь.

– Да, наверное, – сказала она. – А что, если я не пойду туда?

– Киллиан останется там навсегда, а без него не станет Зеленого человека, который сможет изгнать Икарайн с острова. Твоя сестра умрет в одиночестве. А отанимы нападут на Эльвинию, выгонят всех грифонов из гнезд, и их чудовищный принц пожрет их кости.

– О, – тихо произнесла Инис. – И это все?

– Ты выросла прекрасной дочерью, Алоу, – усмехнулся он. – Умная и храбрая, и крепкая, как мои старые сапоги. Жаль, что меня не было рядом и я не видел, как ты росла.

С этими словами он начал исчезать. Ком встал у Инис в горле, и ее охватило отчаянное желание удержать его рядом еще хотя бы немного. «Мне нужна твоя помощь, – подумала она. – Без тебя я не справлюсь».

Но комната уже опустела, и образ отца утекал из ее памяти, как вода меж пальцами. Она еще полежала, потом неловко села, морщась от боли в животе. На столике у кровати нашелся кусочек угля, и она стала писать им на беленой стене, тщательно выводя каждую букву. Киллиан учил ее этому искусству, когда они были вдали от Бретлении, но ей так и не хватило времени овладеть им вполне.

«Лом, – писала она, – прости. Твоей вины нет. Спасибо. Возвращайся к дочери и внучке. Ты нужен им. В нитях твоей судьбы есть прощение».

Покончив с этим, она сняла повязки с живота и ног, открыв полузажившие раны, а потом, морщась, стала вытягивать нитки из швов, наложенных Ломом. Кровь быстро окрасила ее руки и начала впитываться в одеяло. «Кровь так хочет убежать от меня, – подумала Инис, – словно мне вообще не суждено было жить на свете».

В хижине стало темнее, чем обычно, тлеющие угли в очаге превратились в бледные тени, густая чернота просочилась под дверь и собралась вокруг кровати, непроницаемая для взгляда, как озеро в безлунную ночь. Инис села, свесила ноги с лежанки и, оставив позади всякую боль, нырнула во тьму.