Ольга

Домой иду улыбаясь. Странное все же существо женщина. Только что развелась с мужчиной, с которым прожила целых семь лет, причем повод для развода был унизительным. Меня предали и бросили. А я об этом даже не думаю, наоборот, ощущаю душевный подъем, энергия так и бурлит, кажется, что смогу свернуть горы. А всего-то выпила кофе с незнакомцем в чудесной маленькой кофейне.

Прищуриваюсь, подставляя лицо солнышку. Даже не подозревала, что в подвале закрытого кинотеатра прячется такое место. Вспоминаю интерьер в восточном стиле: маленькие низкие столики, развешанные на стенах сабли вперемешку с фотографиями пустыни в чеканных рамках. И колоритного хозяина, пожилого морщинистого араба в белоснежном кандуре.

И Саня…

Когда он попросил номер моего телефона, сердце екнуло, и я чуть не поддалась первому порыву и не согласилась. Да только потом поняла, что ничего у нас не получится. Я видела заставку на его телефоне — девочка лет десяти, с такими же глазами, как у Сани.

Он наверняка женат, и у него есть ребенок.

Нет, это не для меня. Я так не хочу.

Дома меня встречает сын с машинкой в руке. Личико перепачкано мелками.

— Мама! На! — Протягивает мне машинку. — Няня злая!

Обнимаю его и подхватываю на руки. Наша постоянная няня, пожилая женщина из соседнего подъезда, закатывает в притворном ужасе глаза и улыбается. С тетей Глашей мы познакомились на детской площадке, и я каждый день благодарю бога за то, что она есть в нашей с Даником жизни. С ее помощью я могу несколько часов в день работать по удаленке. Не было бы тети Глаши, пришлось бы как раньше работать ночами.

— Как он себя вел? — спрашиваю у женщины.

— Как всегда. — Она быстро складывает в коробку разбросанные по комнате игрушки. — Немножко ныл, немножко баловался, немножко бесился. Как у тебя все прошло? Развели?

Киваю и, опустив Даника на диван, иду мыть руки.

Тетя Глаша сразу не уходит, ведет меня на кухню и заставляет все подробно рассказать, качает головой, сердится, а потом решительно заявляет:

— И хорошо, что ты от этой обузы избавилась! Я же Игорька еще ребенком помню, он всегда был непостоянным. То с одним дружит, то с другим. Не было у него настоящих друзей. Перебегал туда, где выгоднее. Так и с женщинами. Ничего, эта Мадлен еще попьет у него кровушки. — Она машет пальцем и эмоционально заканчивает: — Козел!

— Козел, — соглашаюсь с ней. — Но Даника жалко. Как я ему скажу, что папа не придет вечером? Он его любит.

— Знаешь, милая… — Тетя Глаша гладит меня по голове, как обычно гладит Даника. — А ты ему правду расскажи. В его три года правда эта не окажется болезненной. Дети, они все по-другому воспринимают. Да и не умер же Игорь, встречаться будут.

Киваю, хотя, стоит посмотреть на сына, сердце болезненно сжимается.

— Но у меня и хорошие новости есть, — вспоминаю тут же. — Мне дали контакт доктора, который может помочь Данику.

Тетя Глаша светлеет лицом, крепко меня обнимает.

— У судьбы всегда так, в одном месте убыло, в другом прибыло. Все будет хорошо, Оленька. И козлу твоему по рогам еще прилетит. Это же по его вине Данилка таким стал.

— Это была случайность, — качаю я головой, не желая обвинять мужа. — С любым могло произойти.

Тетя Глаша со мной не согласна, но не спорит.

Няня уходит, я смотрю, как сын возит по ковру машинку, и думаю, как бы все могло быть, если бы не тот роковой случай полтора года назад. Сохранился бы наш брак? Или рано или поздно нашлась бы очередная Мадлен…

Сейчас я не могу обвинять Игоря в том, что произошло. Хотя… Я бы ни за что не пустила двухлетку на большую горку.

Даник всегда был очень шустрым. Рано начал ходить, рано стал разговаривать, причем сразу чисто. В тот день я попросила Игоря погулять с сыном, а сама села работать. Они поехали на детскую площадку с кучей горок, паутинок, качелей. С хорошим мягким покрытием. Безопасную для детей.

И Игорь разрешил сыну скатиться с горки для деток постарше. Сам ждал его внизу. Перед Даником в очереди стояла девочка лет пяти. Она держалась за перекладину и размахивала ногой. Даник подполз к ней сзади слишком близко, и девочка ударила его в глаз. Не специально, просто она не видела, что сзади кто-то есть. Сын испугался, зажмурился, начал плакать, отодвигаться от девочки. И пока Игорь забрался на площадку, Даник как-то умудрился пролезть под ограждением и свалиться вниз. И вот тут случилось несчастье. Вместо того чтобы упасть на мягкое покрытие, он ударился затылком о часть железной конструкции.

А через месяц я начала замечать неладное. Множество исследований, консультаций и страшное заключение…

— Мама, почитай книжку!

Вытираю слезы и улыбаюсь.

Уложив сына спать, опять звоню доктору Бартеневу. И, о счастье, он снимает трубку!

— Слушаю.

На заднем фоне грохот и рев моторов. Я плохо слышу собеседника, поэтому прижимаю телефон к уху сильнее.

Руки начинают подрагивать, в желудке нервный ком, я сглатываю.

— Добрый вечер, Александр Силыч! Это Ольга Васильева, мне ваш номер дала наша лечащая врач. Вы единственный, кто может спасти моего сына. — Все заготовленные заранее слова вылетают из головы. Голос дрожит, я тараторю, спеша выложить все, что на душе. — У него после травмы головы…

— Сколько лет?

— Двадцать шесть… — растерянно лепечу я.

— Ребенку. Сколько лет ребенку? — с раздражением спрашивает мужчина.

— Три с половиной. Наш диагноз…

— Я не работаю с маленькими детьми.

И он отключается. Просто отключается!

Может быть, он случайно? Перезваниваю, но номер уже недоступен.

Сижу, смотрю на потухший экран. Ощущение, словно я тонула, боролась, и вот все… Сил больше нет. Полное опустошение.

Как так? Почему? Ведь врач сказала, что он может, что он единственный… Может, надо было сразу денег предложить? Начать с того, что я отблагодарю?

Так, тряпка, не раскисать! Нам не первый раз отказывают. И даже не пятый.

— Я тебя достану, Александр Силыч!

И я решительно полезла в соцсети искать все, что можно найти на доктора Бартенева.

Александр

Забираю дочь из школы. Идем в пиццерию.

— Все в порядке, тыковка?

— Да.

Вижу, что нет.

— Рассказывай.

— Классуха сказала, что в субботу будет день семьи. Надо что-нибудь испечь и прийти с родителями и родственниками. Половина класса придет еще и с бабушками. — Дочь на меня не смотрит, отвернулась к окну. Голос спокоен, но я ощущаю ее грусть. — Ты придешь?

Дерьмо. В пятницу мне нужно улетать осматривать участок леса, который удалось выкупить через аукцион. Чиновник, с которым решал этот вопрос, сам назначил встречу, и перенести ее я не могу. Но сказать это сейчас Аньке тоже не вариант.

— Порешаем. Слушай, а может, ну его? Давай лучше рванешь со мной в тайгу?

Дочь несколько секунд смотрит на меня, а потом с визгом кидается на шею. И тут же начинает вить из меня веревки:

— А сегодня на дрифт?

— Маленькая хитрюга!

— Ты мне обещал!

— Когда такое было? — Я округляю глаза. — Не помню такого!

— Папочка, я так тебя люблю! Больше всех на свете, ты у меня самый классный! Давай сходим, одним глазиком посмотрим и домой.

— А уроки?

— Мне на завтра только биологию почитать и все. Ну, па-а-а-па…

И я как всегда сдаюсь этой маленькой манипуляторше.

Через два часа сидим на трибуне, дочь смотрит квалификационные заезды, я общаюсь со знакомыми. Решаю кое-какие вопросы.

В начале девятого раздается звонок. Номер незнакомый. Отвечаю. В трубке взволнованный женский голос. На стадионе шумно, поэтому приходится прислушиваться и почти орать в ответ.

— …я Ольга Васильева… можете спасти моего сына…

Нет, мне определенно нужно менять номер. Старые связи периодически дают о себе знать вот такими звонками от лечащих врачей, знакомых, бывших пациентов.

— Три с половиной года…

Это решает все. Я больше не работаю с детьми. Сбрасываю вызов и сразу же отключаю телефон.

Настроение испорчено.

…О смерти Галки я узнал во время сложнейшей операции на мозге шестимесячного младенца.

Так получилось. Судьба.

В тот раз кто-то из ассистентов вопреки правилам включил в операционной фоном радио вместо записи симфонического оркестра. Новость о том, что в автокатастрофе погибла популярная блогер, прозвучала сразу же после песни одной известной группы. С тех пор я их не слушаю.

Рука дрогнула.

Операцию я закончил, но результат был отвратительным. Ребенок погиб спустя сутки в реанимации.

Да, еще до операции я знал, что случай крайне тяжелый, что шансов у младенца практически нет, что консилиум специалистов дал всего полтора процента на успешное окончание операции. Но до сих пор виню себя в случившемся. Если бы не дрогнула рука, возможно, мне бы удалось спасти этого ребенка.

Комиссия из министерства подтвердила, что я сделал все возможное и моей вины в смерти младенца нет.

Но я себе не простил.

Скорее всего, наложилось одно на другое. Смерть любимой женщины и смерть пациента.

Варенька, наш тогдашний штатный психолог, с умным видом заявила, что подсознание зафиксировало смерть жены и сработало чувство вины, решив, что это наказание за то, что не спас пациента… Чушь полнейшая.

Я запил. Уволился. Из дома выходил только за очередной порцией бухла. И если бы один из моих бывших пациентов не затащил меня в чат отцов-одиночек, потерял бы и дочь.

А потом все как-то наладилось. Парни помогли. Свели с нужными людьми, и я занялся лесом. Забрал Аньку у родителей жены, стал воспитывать сам. Так и живем последние пять лет вдвоем.

Звонок Васильевой разбередил воспоминания. Я скучаю по работе в хирургии. Хотя совсем ее забросить у меня все равно не получилось. Приглашают провести семинары, иногда и операции. Постоянно мониторю новые методы лечения, сам учусь, чтобы не потерять квалификацию. Анька подрастет, и я вернусь к любимой работе.

Выхожу на площадку. Курю.

Нет, с детьми работать больше не буду.