ГЛАВА 6

Феррон ушёл, когда горничная закончила чистить туфли Хелены, и она сразу же вскочила, не позволяя мертвой служанке прикасаться к себе дальше.

Горничная направилась внутрь. В тот миг, когда та повернулась спиной, Хелена схватила оставленную Ферроном газету, спрятала её за спиной, глубоко вдохнула и вошла в дом.

Она сосредоточилась на газете в руках, торопливо поднимаясь по лестнице. Тени сгущались, но Хелена заставила себя не смотреть на них — она считала ступени, держась рукой за перила, потом за стену, сосредоточившись на янтарных пятнах света от бра, пока не добралась до своей комнаты.

Пока её не было, комнату проветрили. Кровать разобрали, бельё сменили. Воздух был почти такой же холодный, как и снаружи, но окна снова были закрыты и заперты.

Хелена дрожала от холода, вся промокшая, но Феррон мог вспомнить о газете и вернуться за ней — времени не было.

Она присела у окна, где свет был сильнее всего, жадно вчитываясь в каждое слово, начиная с самого верха: NOVEMBRIS 1788 (прим. — это латинская форма слова November, то есть ноябрь 1788 года)

Она уставилась на дату в шоке. Этого не могло быть. Последнее, что она помнила с точной датой, — это слушание по поводу возвращения Лилы Бэйард к обязанностям паладина, в начале 1786 года.

Если война закончилась четырнадцать месяцев назад, значит, это было в конце лета 1787-го. А это означало, что у неё нет воспоминаний почти за девятнадцать месяцев войны. Всё размывалось, стоило ей попытаться вспомнить хоть что-то — кроме больничных смен. Ни разговоров, ни времён года, ни Вознесения и Упразднения Лумитии — ничего, кроме бесконечного цикла дежурств, словно вечного крика. Она сжала глаза, мучительно пытаясь выудить хоть что-то. Она не могла потерять так много. Но это было всё равно что пытаться поймать ветер руками. Резкая боль пронзила череп.

Она моргнула — и мир вспыхнул красным, когда открыла глаза.

В её руках всё ещё была газета.

Она сжала газету в руках. Нужно было читать быстро, пока Феррон не заметил, что она её взяла. Её глаза лихорадочно пробежали к первой статье.

Последний беглец из экстремистской группы, называющей себя Орденом Вечного Пламени, был пойман и ожидает допроса. Центральное управление Новой Паладии подтвердило личность Хелены Марино, иностранной студентки-алхимика с южных островов Этрас. Правительство Этраса отрицает какую-либо причастность к террористической деятельности Ордена Вечного Пламени. Чтобы защитить граждан Новой Паладии от дальнейшего насилия, Марино заключена за пределами города, в Спайрфелле, пока решается её судьба.

Спайрфелл, знаменитое поместье Ферронов, было построено из железа Уриусом Ферроном. Его уникальная архитектура, созданная в честь выдающегося резонанса семьи, делает дом надёжным местом содержания опасных заключённых.

Ферроны, одна из старейших семей Новой Паладии, имеют историю, уходящую корнями во времена, предшествующие Холдфастам. Они часто становились жертвами преследований со стороны Ордена Вечного Пламени. Гильдмастер Железа Атрей Феррон был арестован и казнён за высказывания против репрессивного режима Холдфастов, а его сын, Каин Феррон, был безосновательно обвинён в убийстве Принципата Аполло Холдфаста. Все обвинения против отца и сына впоследствии были сняты…**

Феррона обвиняли в убийстве Принципата? В том самом покушении, из-за которого началась война?

Она уставилась на эти слова, пока буквы не поплыли перед глазами.

Она помнила смерть Принципата Аполло. Его нашли жестоко убитым в атриуме Института Алхимии, и сразу же началось расследование. Она не помнила, чтобы тогда был какой-то итог. Слишком многое происходило: похороны, подготовка к коронации Лука — всё, что должно было стать торжеством, было омрачено горем и потрясением. Лук отрицал случившееся, даже когда друзья приносили клятвы умереть, защищая его. Церемония едва закончилась, как начались мятеж, появление Бессмертных и та бесконечная война.

Неужели Феррон действительно убил Принципата Аполло? Вряд ли — тогда ему было всего шестнадцать. Вероятно, это обвинение сфабриковали, чтобы изобразить семью Ферронов жертвами Холдфастов. Это казалось более правдоподобным.

Она дочитала статью до конца, надеясь найти больше информации, но там лишь повторялась привычная риторика Бессмертных: что они не начинали войны; что, на самом деле, никакой «войны» не было — лишь гражданские беспорядки, вызванные небольшой группой религиозных фанатиков, отказавшихся признать демократически избранную Гильдейскую Ассамблею Паладии.

В статье Люка представляли как одержимого властью монстра, который предпочёл бы сжечь весь город дотла, чем позволить кому-то другому владеть им.

Люк, который за день до своей коронации взобрался на крышу Алхимической Башни и стоял там, один, на самом краю.

Хелена тогда пошла за ним. Стояла так близко, как только осмеливалась, и умоляла его отойти, обещая, что сделает всё, что угодно, лишь бы он взял её за руку и не шагнул вниз.

Он не слушал, до тех пор, пока она не поклялась, что если он прыгнет — она прыгнет следом. Тогда он отступил — чтобы спасти её.

Они просидели там, на крыше, до самого рассвета. Хелена крепко держала его за руку и говорила без умолку, рассказывая про Этрас — про скалы, про крошечные деревушки, где ослы тянут расписные тележки, про оливковые рощи, про фермы и про море в летние дни.

Они обязательно поедут туда когда-нибудь, сказала она. Когда всё закончится, она возьмёт его с собой — и он сам увидит, как это красиво.

Люк никогда не хотел быть Принципатом. Если бы у него был хоть малейший выбор, он отказался бы от власти не раздумывая.

Хелена моргнула и перевернула страницу газеты.

В одной из колонок перечислялись казни, проведённые Верховным Правителем на прошлой неделе. На фотографии — мужчины и женщины, измученные, стоящие на коленях на помосте. Весь в чёрном, с замысловатым шлемом, скрывающим лицо и волосы, стоял Феррон — с одной вытянутой, бледной рукой.

Она узнала его сразу — по осанке, по знакомому наклону длинных пальцев. Но в статье его называли лишь Верховным Правителем.

Нигде не упоминалось, что Каин Феррон является Верховным правителем.

Это было тайной?

Кому бы это могло быть выгодно? Судя по разрушающемуся состоянию поместья — явно не семье Ферронов.

Нет. Это дело рук Морроу. Ведь, скрывая личность Верховного правителя, Верховный некромант получал в своё распоряжение исключительно мощный инструмент.

Если Верховным правителем мог быть кто угодно, люди жили бы в постоянной паранойе, всё время гадая — кто он.

Кроме того, это мешало самому Феррону собрать собственных последователей или накопить достаточно власти, чтобы свергнуть Морроу.

Возможно, у Феррона были собственные амбиции, которых опасался Морроу.

Мысль была крайне заманчивой — возможно, на этом Хелена сможет сыграть.

К тому же Спайрфелл оказывался идеальной ловушкой. Если кто-то попытается спасти Хелену, то подумает, что нападает на наследника гильдии, не имея ни малейшего представления о том, кем на самом деле является её пленитель.

Она быстро дочитала газету. Были смутные упоминания о нехватке зерна. Странно. Страны по обе стороны Паладии являлись крупными экспортёрами сельхозпродукции. Монархия Новис имела давние связи с Холдфастами, так что торговое эмбарго со стороны Новиса было ожидаемо. Но вот Хевгосс — западный сосед, воинственное государство, которое десятилетиями добивалось выгодных торговых соглашений с гильдиями…

Холдфасты всегда блокировали эти переговоры, запрещая использовать алхимию для индустриального вооружения. Гильдии, уличённые в торговле с Хевгоссом, лишались доступа к лумитию — ключевому ресурсу, без которого невозможно было вести промышленную алхимическую обработку.

Почему же теперь Хевгосс не поставлял зерно в Паладию?

Политический раздел газеты показался почти комичным в своей нелепости. Ассамблея гильдий, ради создания которой, по сути, и началась война, уже третью неделю обсуждала… тариф на лифты.

Словно у Новой Паладии не было более срочных проблем перед наступлением зимнего солнцестояния и нового года.

Куда интереснее был абзац, в котором говорилось, что паладийский посланник прибыл в Восточную Империю и получил разрешение пересечь границу. Впервые за несколько сотен лет паладийцев допустили туда.

Не туда ли направлялся тот предатель — Шисэо?

Раздел светской хроники Хелена почти пролистала, но не смогла не заметить, как часто упоминалось имя Аурелии Феррон. Похоже, та была настоящей светской львицей.

Зато её внимание привлекла одна редакционная статья. Сначала она казалась безобидной — говорилось о нехватке рабочей силы и о потере множества талантливых алхимиков в «конфликте», вызванном Вечным Пламенем.

Приводились статистические данные: экономика Паладии будет продолжать сокращаться из-за многопоколенческой утраты алхимиков.

Решение, утверждал автор, — спонсируемые рождения.

Дальше текст всё меньше походил на редакционную колонку и всё больше — на рекламное объявление.

Глава нового отдела науки и алхимии при Центре, Ирмгард Страуд, запускала программу по «укреплению следующего поколения алхимиков» с использованием новейших методов научного отбора — чтобы дать им лучший старт в жизни.

Требовались добровольцы. Участникам обещали питание и жильё, а тем, кто имел судимость, — право на повторное рассмотрение дела после завершения программы

Хелена перечитала статью несколько раз, едва веря своим глазам.

Это была программа размножения, замаскированная под экономическое решение.

Словно алхимики — не люди, а породистые животные, которых нужно спаривать ради получения «экономически выгодных» трансмутационных способностей.

Хотя идея была не совсем новой.

Выражение «вступить в брак по резонансу» уже давно употреблялось в гильдиях — оно означало привычку алхимических родов женить и выдавать замуж своих детей за тех, у кого был тот же или дополняющий тип резонанса.

Аурелия и Феррон как раз являлись таким примером.

Резонанс действительно передавался по наследству — примерно так же, как цвет глаз или волос, — но мог и проявляться, и исчезать спонтанно.

Ни один из родителей Хелены алхимиком не был.

Её отец обладал слабым резонансом к стали и меди, но недостаточным, чтобы пройти обучение или вступить в гильдию.

Мать, насколько помнила Хелена, не имела резонанса вовсе.

У Люка же была известная пра-тётя — Ильва Холдфаст, знаменитая Лапс (так называли детей алхимиков, у которых резонанс не проявлялся вообще).

Теперь, похоже, Страуд намеревалась экспериментально выяснить, насколько на самом деле наследуется резонанс — и собиралась использовать узников Аутпоста ( прим.Outpost на англ.) для своих целей.

Кто ещё согласился бы участвовать в программе «разведения» только ради обещаний еды, крова и повторного суда?

Хелена подумала о Грейс — голодной, отчаявшейся девушке, у которой были братья, слишком юные, чтобы работать, и которая согласилась продать глаз, чтобы прокормить семью.

Сколько ещё таких, как она?

Наверное, именно этим и занималась Страуд, листая бесконечные досье — отбирала подходящих кандидатов из архивов Сопротивления.

Хелена спрятала газету в шкаф, решив избавиться от неё при первой возможности, когда снова выйдет из комнаты.

Суставы ломило от холода, и она направилась в душ, стягивая мокрую одежду.

Горячая вода текла по коже, пока ощущение не начало возвращаться, вытесняя леденящий холод из костей.

Она мылась медленно, не спеша возвращаться в промёрзшую комнату.

И тут, взглянув вниз, заметила шрамы, которых раньше не помнила.

Самый большой проходил по центру груди, между грудей.

Толстый, вздутый рубец, чуть стянутый — будто её грудину когда-то вскрыли и снова скрепили.

Проведя пальцами по шраму, она ощутила впадину в кости и странное, тупое чувство — будто нервы там были перерезаны.

Похоже, исцеление здесь не применялось.

Кость можно было бы восстановить, нервные окончания — легко срастить, чтобы избежать потери чувствительности, а потом выровнять матрицы, чтобы рубец стал почти незаметным.

Ничего этого сделано не было. Рана заживала сама, без всякой вивимантии.

Возможно, это и было то самое серьёзное повреждение, о котором упоминала Страуд.

Нет, с такой травмой её не могли поместить в стазис.

Хелена начала внимательно осматривать своё тело — и нашла другие шрамы.

Сознание будто было натренировано их не замечать, но она заставила себя сосредоточиться и отметить каждый.

На икре виднелись следы крупной круглой раны, прошедшей насквозь.

Тонкие, почти незаметные рубцы — на животе и между рёбер. Здесь вивимантия явно применялась при заживлении.

На правой ладони — ещё шрамы: длинные рассечения на пальцах и по центру ладони, будто она сжимала лезвие.

И ещё страннее — семь крошечных проколов, идеально расположенных по кругу.

Небольшие, но чёткие, нарушающие гладкость кожи.

Она уставилась на них. Форма показалась знакомой.Нервно опустив руку, Хелена наконец коснулась единственного шрама, который помнила.

Едва заметный, скрытый в тени под линией челюсти, он тянулся тонкой нитью по левой стороне шеи и заканчивался совсем рядом с горлом.

Феррон принёс плащ Хелены — высушенный и очищенный —когда появился на следующий день и швырнул его ей прямо в голову.

Хелена последовала за ним, незаметно выронив по пути газету.

На веранде он достал новую. На первой полосе сообщалось, что губернатор, Фабиан Гринфинч, строит памятник в честь Морроу, как «освободителя Новой Паладии». Открытие планировалось на следующий год.

Опять шёл дождь. Хелена огляделась, не зная, чем заняться — перспектива бродить по кругу под присмотром Феррона её не радовала.

Может быть, где-то здесь найдётся острый кол, подумала она, — и можно будет им его пырнуть.

Она побродила по веранде, пока не заскучала, а потом села, наблюдая за неподвижностью дома и пытаясь угадать, сколько же в таком огромном месте комнат.

Ей казалось, что дом Байардов, Солис Сплендор, был огромным. Это был один из немногих отдельно стоящих домов в городе, переживших древние времена. Но Спайрфелл был куда больше.

Когда Феррон встал и ушёл, Хелена решила, что это знак возвращаться внутрь.

Свет зимнего дня лился на тёмный пол, как ртуть, но коридор за дверью исчезал во мраке, будто пасть. Из-за тяжёлых зимних портьер свет не проникал внутрь, и воздух казался пыльным и душным, как в гробнице. Свет не горел.

Хелена нащупала стену, ища переключатель или поворотный рычаг.

Из темноты вдруг дохнуло ветром — резким, сухим, с запахом пыли и гнили, — и в тот же миг послышался низкий, протяжный стон, от которого дом словно задрожал изнутри.

Хелена выбежала обратно на улицу, сердце бешено колотилось.

Если бы только облака рассеялись — стало бы светлее. Она съёжилась на веранде, ожидая. Сквозь дождевую пелену дом вокруг казался чем-то живым — огромным спящим существом, свернувшимся внутрь себя, с шпилями, похожими на острые шипы по хребту.

Но дождь не прекращался. Напротив, небо темнело — надвигались сумерки. В этот лунный цикл даже Лумития, более яркая из двух лун, уже почти угасла, и её свет не мог пробиться сквозь облака.

Свет в дверном проёме слабел, сжимаясь до крошечного пятна.

Хелена глубоко вдохнула. Она уже ходила этим путём — где-то впереди должны быть ступени. Если нащупает их, сможет вернуться на ощупь.

Это всего лишь тени. Не резервуар. Не пустота. Просто тени.

Она замерла в дверях, и всё вокруг стало ещё темнее — даже остатки дневного света начали исчезать.

Хелена почувствовала, как мрак затягивает её, будто поглощая целиком. Паника вцепилась в неё когтями — острой, холодной, раздирающей изнутри. Она заставила себя шагнуть вперёд, споткнулась, врезалась в стол, едва заметив боль, полоснувшую по голени.

Найди лестницу.

Это просто дом.

Но тьма словно жила своей жизнью — засасывала, затягивала, превращаясь в бесконечность, как прежде. Хелена вцепилась в край стола — руки дрожали так сильно, что дерево задребезжало. Что-то упало и с грохотом разбилось о пол.

Дыши. Просто дыши.

Она пыталась вдохнуть, но боль пронзила грудь. Сердце билось слишком быстро, словно пойманная в клетку птица, бившаяся о рёбра в отчаянной попытке вырваться.

Она сделала ещё несколько шагов — и ноги подломились. Хелена рухнула на пол, ощущая, как холодные деревянные доски под руками становятся похожими на кости.

Она исчезала — снова. Исчезала в пустоте, где нельзя двигаться. Нельзя кричать.

И никто никогда не приходит.

Её схватили за руки и резко подняли с пола.

— Что ты творишь?

Она моргнула, ослеплённая внезапным светом, и уставилась в разъярённое лицо Феррона.

На стене горел электрический светильник, создавая ореол в темноте и освещая только их двоих.

Хелена сосредоточилась на его лице, изо всех сил стараясь не смотреть на бушующее вокруг море тьмы.

— Было… темно, — выдавила она.

— Что?

Её дыхание сбилось, голова кружилась.

— Ты боишься темноты? — серебристые глаза Феррона сверкнули, голос прозвучал с неверием и раздражением.

Она попыталась вырваться — лучше уж задохнуться в этих коридорах, чем стоять рядом с ним, — но он не отпустил, потащил к лестнице, всего в нескольких шагах отсюда, и, не давая ей снова рухнуть, довёл до комнаты.

— Успокойся, — прорычал он, едва они вошли в знакомое помещение.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Хелена опустилась в кресло, согнулась пополам, вцепившись в ткань. Пальцы дёргались, посылая болезненные разряды в руки, но ей было всё равно. Ей нужно было ощущать, что всё реально — что вокруг есть воздух, стены, вещи — а не только бездна, где существует одно лишь тело, висящее в ничто.

Воздух резал лёгкие изнутри.

Она в комнате.

Дом её не проглотил.

Потому что дома не пожирают людей.

Сознание прояснилось постепенно, тяжёлая, удушающая паника отступила, уступая место рассудку.

И всё же, быть снова в здравом уме было почти хуже — сидеть, понимая, что её страх иррационален. Но страху было всё равно на логику.

— Что с тобой не так? —

Она вздрогнула и подняла взгляд.

Феррон всё ещё был здесь. Видимо, остался специально, чтобы допросить её, теперь, когда припадок панофобии закончился.

Хелена отвела глаза.

— Если не скажешь, я сам вытащу ответ из твоей головы.

Она дёрнулась. От одной мысли о его резонансе её передёрнуло; некоторые участки мозга всё ещё болели, словно вдавленные внутрь после переноса.

Её рот дёрнулся, горло натянулось, как струна.

— Я не люблю места, где ничего не видно.

— С каких это пор? — резко бросил он. — Я не замечал, чтобы ты держала здесь свет включённым круглые сутки. Или эти тени чем-то особенные?

Жар расползся по её шее. Она уставилась на железные прутья в полу.

— Я знаю эту комнату. — Голос дрогнул. — Это… места, которых я не знаю, где не видно конца… В резервуаре стазиса там всегда было темно, как бы сильно я ни пыталась увидеть. Я ничего не чувствовала вокруг — только тело, висящее в пустоте, не двигающееся. Всё казалось бесконечным. Будто меня… нет нигде. Я… я была там так долго. Всё думала, что кто-то придёт, но… — она покачала головой. — Когда я вижу темноту, где не знаю, где она заканчивается, мне кажется, что я исчезну в ней. И на этот раз… меня никто не найдёт.

Она слышала, как глупо это звучит. И знала, что это глупо. Но ничего нельзя было поделать: между разумом и сознанием пролегла трещина, непоправимый разлом. Разум мог понимать, что страх нелеп, — но разуму было всё равно. Страх просто хотел, чтобы туда — назад — она больше никогда не возвращалась.

Феррон молчал так долго, что Хелена, наконец, подняла на него взгляд, с болезненно извращённым любопытством, но он оставался непостижимым. Стоял неподвижно, словно статуя, глядя на неё.

Это был первый раз, когда ей действительно захотелось просто посмотреть на него — увидеть, кем он является на самом деле, а не кем он был в глазах других.

Его одежда скрывала это, но он казался странно худощавым. Вовсе не похож на железного алхимика. У него даже не было внешности или ауры боевого алхимика. Она не могла представить его с тяжёлым оружием в руках.

За исключением хищной интенсивности в глазах, черты его лица были почти слишком утончёнными, как статуя, вырезанная с излишком одного штриха.

Всё в нём было худощавым и остро очерченным.

— Знаешь, — сказал Феррон, вырывая её из раздумий, — когда я услышал, что мне достанешься ты, я с нетерпением ждал момента, чтобы сломать тебя.

Он покачал головой. — Но, думаю, невозможно превзойти то, что ты сделала сама с собой.