ГЛАВА 53

Aprilis 1787

ХИМЕРА КАИНА, ОКАЗАВШИСЬ ПЕРЕД ХЕЛЕНОЙ не в бреду, выглядела ещё больше, чем ночью. Когда Хелена оделась и собралась уходить, Каин вместо того, чтобы тайком вывести её через город, поднял её на открытую крышу высоко над землёй. Существо стояло там, потягивалось, зевало, показывая клыки длиннее её пальцев, и распахивало крылья так широко, что они почти накрывали всю крышу.

Химера трусцой, чуть скованно, подошла к Каину, жуткие жёлтые глаза следили за Хеленой, белки были видны, губа предупреждающе задралась.

— Будь умницей, Амарис, — укоризненно сказал Каин, почёсывая химеру за ушами.

Амарис опустила голову, но губа всё ещё оставалась вздёрнутой до самых дёсен, и взгляд не отрывался от Хелены. Наверное, и к лучшему, что ночью Хелена была не в себе; зная, что зверь реален, она никогда бы на него не залезла.

Каин похлопал волчье чудовище по боку, потом опустился на колено и провёл руками вдоль передней ноги. Формой она и правда напоминала лошадиную, но заканчивалась лапой с огромными когтями, похожими на ястребиные.

Хелена отступила ещё дальше, давая больше пространства. Как бы Каину ни хотелось, чтобы они с Амарис подружились, было очевидно, что Амарис не любит никого, кроме него.

— Она не на тебя рычит, — сказал Каин, прежде чем Хелена успела сделать ещё шаг назад. — Беннет неправильно срастил ей ноги, когда создавал её. Каждый раз, когда она растёт, нервы растягиваются, и мне приходится всё исправлять.

— То есть как? — Хелена наблюдала за ним. Было видно, что, проводя пальцами по всей длине конечности, он пользуется резонансом.

— Когда дело касается химер, Беннета волнует только внешний вид. Он насильно подгоняет одно к другому даже там, где это вообще не должно сочетаться. Именно поэтому химеры так опасны: они все бешеные от боли. Обычно они умирают просто потому, что организм не выдерживает стресса. Когда Амарис ко мне привезли, за первую неделю она укусила меня раз пятьдесят. Ты, возможно, помнишь, что спина у меня тогда ещё была в лохмотья. После десятого укуса я едва не свернул ей шею, а потом подумал: да я и сам, будь мне так больно, с радостью бы кого-нибудь кусал. Почему с ней должно быть иначе? Тогда она была совсем щенком, хотя ноги уже как у жеребёнка. Всё время спотыкалась и ломала себе крылья. — Он оглянулся на Хелену. — У меня появилась мысль, насколько боль можно приручить обезболиванием, а ты ещё говорила, насколько порочны сами трансмутации, так что я попробовал исправить то, что было можно. Когда она поняла, что я не собираюсь делать ей больно, кусаться перестала.

Он выпрямился и похлопал Амарис под огромным крылом. Перья у неё были длиной с руку Хелены.

Он костяшками почесал её между глаз. — После этого она ко мне привязалась. Она единственная выжила из всей партии. Беннет пытался забрать её обратно, хотел понять, почему она сработала. Она чуть не откусила ему голову. Правда ведь?

Он взъерошил густую шерсть.

— Подойди, познакомься с ней, теперь она будет паинькой. — Он поманил Хелену. Взял её за руку и дал Амарис обнюхать ладонь. Зубы у химеры всё ещё были обнажены, но хвост медленно закачался, а крылья чуть расслабились. Каин направил руку Хелены, заставляя её запустить пальцы в густую шерсть и почесать зверя за огромным настороженным ухом.

Хелена чувствовала на себе его взгляд, пока осторожно пускала в зверя свой резонанс. Амарис дрогнула всем телом, но не двинулась и не зарычала.

Хелена чувствовала, насколько Амарис собрана наспех и насильно, как кости и ткани, не предназначенные для такого соединения, всё равно были сшиты вместе. В отличие от химер, которых она исследовала в своей лаборатории, здесь было ясно: кто-то пытался исправить избыточные дефекты, правильно соединить мышцы, сгладить сращения костей и неверно схваченные связки, отключить нервы, причинявшие одну только боль.

Она попыталась представить это чудовище щенком, жеребёнком, птенцом. Невинным, юным, а потом...

Боль и увечье.

Конечно химеры были свирепыми. Как можно пережить столько боли и не научиться только кусать?

— Ты проделал с ней поразительную работу, — сказала она, и во рту у неё пересохло. — Так ты и научился лечить?

— Пожалуй, это действительно была неплохая практика.

Он посмотрел на город, расстилавшийся внизу сверкающей короной. Лумития ещё не взошла, и целые участки Восточного острова лежали во тьме, но Алхимическая Башня поднималась над всем, а её маяк горел неугасимо.

— Нам пора. Уже достаточно темно, чтобы лететь и не попасться на глаза.

ГЛАДИТЬ АМАРИС БЫЛО ОДНО. СЕСТЬ НА НЕЁ верхом — совсем другое. Хелена была уверена, что этот волк, если захочет, перекусит её пополам. Пока Каин стоял у головы Амарис и почёсывал ей уши, Хелена вцепилась в кожаную сбрую и полезла наверх.

Это заняло у неё до смешного много времени, словно пришлось карабкаться на шерстяную гору. Она боялась заехать Амарис коленом или локтем и никак не могла найти удобную опору. Каин вскочил сзади одним лёгким движением.

Он едва успел сесть, как Амарис уже спрыгнула с крыши.

Они рухнули камнем вниз, а потом огромные крылья распахнулись, поймали воздух и понесли их вверх.

Каин поднял Амарис так высоко, что воздух истончился. Они держались подальше от города и башен, летели вдоль гор, пока не добрались до дамбы. Амарис резко заложила вираж, так стремительно, что Аутпост размазался перед глазами, а ветер от её крыльев затарахтел стёклами, когда они пронеслись мимо. Приземлились они на одной из фабрик, у которой была большая открытая крыша.

Ноги едва держали Хелену, когда она съехала вниз; она с отчаянным облегчением почувствовала под собой твёрдую землю и окончательно убедилась, что человек летать не должен и что это само по себе уже мерзость против природы. Она постаралась выглядеть благодарной, а не зеленоватой, и поспешила убраться подальше от химеры.

Каин пошёл следом. Теперь, когда знакомство с Амарис и сам перелёт остались позади, в его глазах снова стояло совершенно явное недовольство, будто он ещё не до конца смирился с тем, что отпускает её обратно в Штаб-квартиру.

Хелена сделала вид, что ничего не замечает, и направилась к воротам, но это только ещё сильнее испортило ему настроение. Наконец она остановилась. — Что такое?

— Не уходи, — тихо сказал он.

— Ты же знаешь, что я должна.

Он покачал головой. — Нет, не знаю. Им на тебя наплевать.

Слова ударили по ней, как по обнажённому нерву. Боль загудела внутри. Раньше она бы это отрицала, потому что там был Люк, а Люк никогда бы от неё не отвернулся, но теперь это уже не было правдой.

И всё же она осталась непреклонна. Покачала головой. — Мы не можем позволить Бессмертным победить. Слишком многое поставлено на карту. Я должна быть там, где могу принести пользу.

К обиде у него примешалась ярость. — Нет, не должна. Неважно, сколько раз ты переломаешь себя, богам всё равно. Никакой награды не будет. Это, — он резко выбросил руку, указывая на город, горы и чёрное небо, на которое уже лилась Лумития, — бездна. Мы уже в ней. Ничто ничего не значит. Ни жертва, ни боль, вселенной всё равно.

— Ты ошибаешься, — сказала она.

Он открыл было рот, чтобы спорить дальше, привести бесконечный список доказательств того, насколько мир холоден и безразличен, но ей не нужно было этого объяснять.

— Ты ошибаешься, потому что я — часть вселенной, — сказала она. — Крошечная, да, может быть, никогда не важная и уж точно не математически значимая, но всё равно часть. Ни ты, ни я не существуем отдельно от неё. Никто не существует. Для меня имеют значение все, кто умер, все, кто ещё умрёт, и все, кто страдает. Пока я существую, мне всегда будет не всё равно. А значит, хотя бы одной части вселенной не всё равно тоже. — Она улыбнулась ему. — Разве от этого всё не становится хоть немного светлее?

На его лице появилось почти отчаяние.

Она беспомощно пожала плечами. — Я хочу делать добро в этом мире. Именно этого мой отец желал мне больше всего. — Она посмотрела на свои руки. — Я знаю, большинство людей не скажут, что у меня получилось. Я уже сделала вещи, за которые, наверное, вообще не положено прощать. Но я хочу, чтобы обо мне помнили хотя бы как о той, кто пыталась.

Она шагнула назад, но он схватил её.

— Хелена...

Она высвободилась. — Будь осторожен, Каин. Не умирай.

— КРОУТЕР ИЩЕТ ТЕБЯ, — СКАЗАЛ СТРАЖ у ворот, впуская её внутрь.

Хелена кивнула и пошла к Башне.

Кроутер сидел у себя в кабинете; правая рука была притянута к корпусу так, словно её снова парализовало, и он смотрел на Хелену с таким отвращением, какого она ещё никогда у него не видела. Это напомнило ей, как на неё когда-то смотрели студенты гильдии, только во много раз хуже.

Пальцы правой руки были сжаты в кулак. Значит, рука работала, а лишал он себя её нарочно.

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять. Всё дело было в том, что теперь она стала некромантом.

— Мне сказали, вы меня искали, — сказала она, притворяясь, будто не замечает его выражения лица.

— Несколько часов назад, — процедил он сквозь зубы.

— Но я здесь сейчас.

Кроутер щёлкнул зажигательными кольцами на левой руке, и у него на ладони вспыхнул густо-красный огненный шар; потом пальцы сжались в кулак, кожа на миг засияла, и свет погас. — Пленник, которого вы привели, отказывается сотрудничать без вас, а Ильва... — лицо у него исказилось от ярости. — Ильва настаивает на мягком подходе, пока мы не поймём, кто он такой. Я потратил целый день, ожидая вас. Где вы были?

Хелена отвела взгляд. — Ильва сказала, что будет лучше не показываться людям, пока не разойдётся официальная версия.

— Я спросил не об этом.

Хелена упрямо вскинула подбородок и посмотрела ему в глаза. — Я была с Ферроном, но, уверена, вы и так это уже выяснили.

Он коротко, зло рассмеялся, и от этого смеха у неё пополз мурашками скальп. Яд в его лице был таким жутким, будто она уже и человеком для него не была.

— Не то чтобы я хотела использовать некромантию, — сказала она, решив вытащить наружу саму причину его ярости. — Другого выхода не было. Сорен был слишком далеко от выздоровления, чтобы идти на такую операцию. Что я должна была сделать? Дать Люку умереть?

— Что вы должны были сделать? — медленно повторил он, поднимаясь. — Вы должны были остаться в Штаб-квартире. У вас одна работа, Марино, и заключается она в том, чтобы оставаться живой и невредимой, чтобы Феррон раз в неделю получал подтверждение жизни. Но, похоже, я слишком многого ждал от ваших умственных способностей, так что выражусь предельно ясно: если вы не на связи с ним, вы больше никогда не покинете пределы Штаб-квартиры. Единственная причина, по которой я прямо сейчас не отправляю вас в тюрьму под суд за некромантию, состоит в том, что теперь вы существуете исключительно для того, чтобы держать Феррона в узде.

У Хелены перехватило горло. — Это был ваш план. Я просто работала с тем, что у меня было.

Глаза у Кроутера полезли на лоб. — Мой план?

— Это ваш осведомитель из госпиталя передал Сорену всю информацию. Откуда ещё Пёрнелл...

Она не успела договорить: дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетел мальчишка.

— Где София? Я пытался её найти, но со мной никто не разговаривает. Где она?

Это был Иви, с грязным лицом и волосами, убранными под кепку.

Кроутер перевёл взгляд на Хелену. — Марино, возможно, вы сами расскажете Иви, где теперь находится её старшая сестра, София Пёрнелл?

Иви повернулся, и только тогда Хелена заметила сходство между больничным санитаром и маленьким протеже Кроутера. Несколько лет разницы, другая внешность, у Иви черты резкие, лисьи, тогда как у Софии всё было мягче. Но теперь сходство стало очевидным.

— Твоя сестра? — голос у Хелены натянулся. — София была твоей сестрой?

Под слоем грязи лицо Иви побелело.

— София была в спасательной группе, которая вытащила Люка. Она показала нам путь через тоннели к тюрьме, но во время отхода её подхватило паводком. Я думала... я думала... — Хелена взглянула на Кроутера. — Что это вы её послали. Вы её не посылали?

Иви несколько секунд смотрел на Хелену, а потом закричал. Такого крика она не слышала никогда. Он вырвался из мальчишки так резко и пронзительно, что казалось, сейчас лопнут лампочки. Лицо Иви исказила белая ярость.

Хелена инстинктивно напряглась, но Иви крутанулся к Кроутеру. — Вы обещали, что защитите её, если я сделаю всё, что вы скажете! Она не должна была на вас работать. Она просто должна была быть в безопасности!

Он бросился на него прямо через стол, словно собирался выцарапать ему глаза, но прежде чем пальцы дотянулись до лица Кроутера, вспышка огня возникла в воздухе и швырнула Иви в стену. Иви рухнул на пол, а с полок посыпались книги, падая на него и вспыхивая на лету.

Кроутер уже сдвинулся с места, метнувшись кошкой. Годы боевого опыта сказались в том, как он сомкнулся над Иви.

— Я никогда не рассказывал ей ни о тоннелях, ни о водных путях, ни о какой тюрьме, — сказал Кроутер, сжимая кулак, и огонь исчез. — Если она знала это, то только благодаря твоей собственной болтливости. Я предупреждал тебя: ничего ей не рассказывать. Но тебе обязательно понадобилось болтать обо всех способах незаметно передвигаться по городу. Доволен теперь, что впечатлил её? Наверное, ты сумел представить всё так, будто это проще простого.

Хелена ждала, что Иви тут же вскочит, но мальчишка остался лежать на полу.

— Я хотел, чтобы она знала пути отхода. Я показал ей карту и рассказал про тюрьму, чтобы она туда не ходила, — сказал Иви; голос у него сорвался в плачущий шёпот.

— Если бы ты меня послушал, она была бы жива, — безжалостно сказал Кроутер. — Я выполнил свою часть сделки; вины моей тут нет. — Он пнул его. — А теперь убирайся с глаз. Если бы в этой нелепой спасательной операции погиб Люциен Холдфаст, я бы обвинил в этом тебя.

Иви без единого слова поднялся с пола, но, выскальзывая за дверь, на мгновение оглянулся. И в этом взгляде было убийство.

Когда он ушёл, Кроутер шагнул к столу, вытащил из ящика рацию и поднял передатчик, который тут же затрещал. Голос на другом конце Хелена узнала: один из охранников. Кто-то из старших.

Цепочка жаргонных фраз, которую забормотал Кроутер, почти не поддавалась расшифровке, но два выражения Хелена всё же различила: «чрезвычайно опасен» и «нейтрализовать».

Он опустил передатчик и оглядел обугленный кабинет.

— Это действительно необходимо? — спросила Хелена.

Кроутер поднял на неё глаза. — Вы сами видели, на что он способен. Без сестры, которая сдерживала бы его, Иви бесполезен. Имейте в виду: к Феррону это правило тоже относится.

Его взгляд скользнул по ней с отвращением, словно он видел все места, к которым прикасался Каин. — Я бы настоятельно рекомендовал вам оставаться в живых, Марино.

КОГДА ХЕЛЕНА УВИДЕЛА ВАГНЕРА, тот улыбнулся ей, но она могла думать только об ужасе на лице Софии, когда он толкнул её прямо к некротраллам.

Для допроса нашли переводчика, водянистоглазого старика по имени Хоттен, работавшего на кухне. Его сын окончил Алхимический институт и погиб в начале войны.

— Итак, — сказал Кроутер, когда они вошли в камеру. Вся его ярость испарилась, и теперь он был почти убедительно любезен. — Почему вы так важны?

Хоттен перевёл. Хевготский был западным низовым наречием, с простонародной напевностью и очень округлым звучанием слов. Вагнер ответил несколькими длинными тирадами, а Хоттен потом пересказал их вкратце, безуспешно пытаясь не потерять нить.

— Он знал Морроу в Хевгоссе. Морроу дали тюремный блок, преступники четвёртого сектора. Вагнер был охранником, — медленно перевёл Хоттен.

Хевгосс любил только две вещи сильнее экспансионистской войны: войну и собственную тюремную систему. Она была огромной, многопоколенной и служила одновременно источником рабочей силы и основной массой армии. Преступники четвёртого сектора обычно были политическими заключёнными, приговорёнными к четырём поколениям заключения — к пожизненному за пожизненным, к рабскому труду, из которого шанс вырваться появлялся только у праправнуков.

Трудовые сроки назначались почти за любой проступок и могли длиться от нескольких дней до целых поколений. Значительная часть их низовых военных подразделений состояла из преступников первого и второго сектора, которым обещали помилование за успешную службу. Всякий раз, когда возникала нехватка рабочей силы или ходили слухи о политической либо экономической нестабильности внутри страны, Хевгосс имел обыкновение развязывать войну и растягивать границы, чтобы заглотить новое население и снова наполнить тюрьмы.

Официально все тюрьмы Хевгосса считались государственными, но это не мешало «сдавать» заключённых в аренду всем, кто мог заплатить. Рабство на Северном континенте было вне закона, поэтому Хевгосс просто изобрёл его заново.

— Морроу заключил сделку с милитократами. Он пытался найти способ подчинить себе силу жизни. Говорил, что овладеть ею, научиться её собирать — значит получить ключ к бессмертию. Он обещал правителям, что научит и их, если ему дадут материал для опытов. Но заключённые, — Вагнер пожал плечами, — сопротивлялись. Они не хотели сотрудничать. Они знали, что умрут.

Вагнер рассказывал об этом с улыбкой, будто предавался тёплым воспоминаниям.

— Моей задачей было приводить заключённых утром и уводить вечером, но уводить было некого: когда он заканчивал, они уже не возвращались. Морроу был со мной любезен. Он разговаривал со мной, делился своими разочарованиями. Энергию, видите ли, нельзя было забрать силой; её нужно было отдать добровольно. К тому времени он уже нашёл немало способов её получать, но после смерти заключённых энергия, по его словам, помнила. Они начинали сопротивляться. Бунтовать так, что даже ему было трудно удержать всё под контролем.

Хелена и Кроутер быстро переглянулись. Было очевидно, что Кроутер тоже знаком с подлинной историей победы Ориона над Некромантом.

— Всё решил мой совет. — Вагнер ударил себя в грудь. — Мой отец был надзирателем, как и дед. Тюремные бунты опасны. Есть тюрьмы размером с целые города. Чтобы удерживать порядок, важно, чтобы для заключённых врагом были не охранники. Вместо этого надо заставить их думать, что беды им причиняют другие заключённые, другой блок или другой сектор. Из-за тех заключённых у этих меньше пайка; правила, которые они ненавидят, будто бы навязаны тоже из-за других заключённых. Когда привилегии всегда даются за счёт кого-то ещё, заключённые забывают, кто вообще установил эти правила. Морроу эта идея понравилась. Чтобы забрать души, ему нужно было заставить заключённых винить кого-то другого. И даже после того, как энергия будет изъята, вина должна продолжать направляться мимо настоящей цели.

Вагнер переводил взгляд с Хелены на Кроутера и обратно, явно ожидая восхищения.

— Полагаю, это сработало, — сказал Кроутер.

Вагнер кивнул. — Он перестал пытаться удерживать или связывать энергию с собой. Вместо этого использовал другого заключённого внутри массива. — Он широко развёл руками. — У него была странная алхимия. Своей силой он вытягивал энергию и привязывал её к душе выбранного заключённого. Весь гнев остальных заключённых падал на него, а Морроу забирал себе силу.

— Но как он тогда это контролировал, — медленно спросила Хелена, — если души... если энергия была связана с кем-то другим?

— Костями, — сказал Вагнер и поднял брови. — Я видел. Он с помощью своей алхимии запечатывал все души в кусочках собственных костей. Это было странно, но если одна такая кость оставалась с заключённым внутри массива, тот не мог умереть, как бы ни пытался. И тогда Морроу мог держать силу при себе.

Филактерии. Именно это и описывал Каин.

— Души остальных чувствовали ту жизнь, они пытались сопротивляться, но самого заключённого убить было нельзя. Однако... медленно его разум... — Вагнер коснулся висков и потянул в стороны невидимые нити, словно распуская что-то внутри черепа.

— Вы хотите сказать, что Бессмертные — это просто источник энергии для Морроу? — медленно сказала Хелена.

— Да! Именно так он их и называл. Бессмертные. Ни живые, ни мёртвые.

Кроутер положил перед Вагнером бумагу и перо, жестом велев набросать как можно больше деталей процедуры и самого массива.

Было очевидно, что Вагнер не алхимик и уж точно не художник, но сам процесс он видел как минимум несколько раз. На бумаге возник громадный массив, не похожий ни на что, что Хелена знала. Ни небесный, ни стихийный, он имел девять исходных точек, а в центре на подвесной платформе лежал тот заключённый, чьё тело Морроу собирался сохранить.

Жертв укладывали на девять точек. Морроу вскрывал грудную клетку выбранному получателю и помещал внутрь кусок собственной кости как последний компонент массива. Каким-то образом привязав жизненную силу всех прочих к этой кости, он запускал массив.

Тяга, которую создавал массив, была такой чудовищной, что жертвы усыхали в оболочки, лишённые жизни до последней капли; всё это втягивалось в тело получателя, а его собственная душа оказывалась погребена под слоями и слоями чужих, как насекомое в паутине.

Потом Морроу откалывал от кости маленький осколок, покрывал его люмитием и оставлял внутри тела заключённого. Всё остальное возвращал обратно себе.

Эта информация укладывалась в то, что они уже знали, но разум Хелены всё равно отказывался верить, что такое вообще возможно.

История Ильвы о первом Некроманте и так была достаточно чудовищной — манипуляции, обман, множество людей, — но сама её масштабность делала ужас чуть более безличным. А это было намеренно, интимно, лично. Повторение. Размах. Девять жертв раз за разом, кость за костью, осколок за осколком. Ради силы. Ради бессмертия.

Именно так был создан Каин.

— Как вам удалось столько времени прожить с этим знанием? — спросил Кроутер.

Вагнер улыбнулся. — Он был эгоистом. Чужие жизни были для него ресурсом. А я не дурак. Когда опыт увенчался успехом, я сбежал. Я знал, что однажды он попытается меня найти. Он не захотел бы делиться славой за своё великое открытие. Я думал, он обо мне забыл, пока не очнулся в Паладии. Теперь обо мне узнает весь мир.

Он хитро улыбнулся Кроутеру, явно рассчитывая, что Сопротивление использует его против заявлений Морроу о собственной силе и научной гениальности, но Хелена не могла представить, чтобы хоть кому-то было важно, чья именно это была идея; силой и способностями обладал Морроу, а не он.

— А как получается, что все Бессмертные способны к некромантии? — спросила она.

Хоттен перевёл вопрос.

— Случайность, — ответил Вагнер с лающим смешком. — Он сам никогда не знал почему.

КОГДА ДОПРОС ВАГНЕРА ЗАКОНЧИЛСЯ, ХЕЛЕНА осталась будто не у дел. После того как охрана не смогла схватить Иви, вся система безопасности Штаб-квартиры пошла вразнос.

Теперь считалось, что вся информация, которой владеет Иви, скомпрометирована. Кроутер тут же перевёл заключённых из-под Алхимической Башни в другое место, куда-то к югу от базы, а группа алхимиков спустилась в сеть тоннелей, пытаясь запечатать их, чтобы Иви не мог пробраться обратно.

Но когда Ильва и Элторн пошли вместе с Кроутером на повторный допрос, Вагнера нашли мёртвым, разрубленным на куски оживлёнными трупами двух охранников, стоявших у его камеры. Из останков была сложена надпись: «КРОУТЕР СЛЕДУЮЩИЙ».

Люк по-прежнему находился в госпитале под постоянной охраной. Информацию о его состоянии держали под жёстким контролем. Судя по ежедневным отчётам, он шёл на поправку и ему требовалось всего несколько дней, прежде чем его переведут обратно в комнаты.

Единственной целительницей, которой разрешалось к нему заходить, была Элейн. Впервые за всю жизнь она стала немногословной. Она вбегала и выбегала, забирала лекарства из кладовой, шёпотом разговаривала с Пейс и тут же спешила обратно.

Хелена брала на себя обычные смены Элейн. Среди её пациентов была Пенни, которой ногу не удалось сохранить и ампутировали выше колена. Когда Хелена отдёрнула занавеску, у постели Пенни сидел Алистер.

Сначала Хелену удивило, что к Пенни почти никто не приходит, но потом она вспомнила, что, кроме Алистера, у них остались только Люк и Лила. Всех остальных всё ещё искали под завалами.

— Мне, наверное, пора, — сказал Алистер, поднимаясь. — У трибунала есть дополнительные вопросы.

Пенни молча кивнула, пальцы у неё крепко вцепились в одеяло на коленях.

— Какого ещё трибунала? — спросила Хелена, садясь, когда Алистер ушёл. — Вас что, собираются наказывать за то, что вы спасли Люка?

Пенни покачала головой, теребя узелок на нитке льняной простыни. — Нет. Нам просто вынесли выговор. Мне даже, кажется, собираются дать две медали. Трибунал из-за Лилы.

Хелена резко подняла глаза. — В каком смысле?

— Лилу снимают с роли основного паладина и ставят на её место Себастьяна, — сказала Пенни, не поднимая взгляда. — Лилу, скорее всего, лишат звания за то, что она поставила под угрозу безопасность Люка.

— Ты ведь не серьёзно, — сказала Хелена. — Лила спасала Люку жизнь столько раз, что...

— Знаю, — резко сказала Пенни. — Мы все знаем, но Люку они ничего не сделают, он же Принципат. Так что расплачиваться будет Лила. Люди уже давно ворчали — да они всегда ворчат, потому что она девчонка, а паладинами, по их мнению, должны быть мальчики, — но раньше Лила всё равно перевешивала любой риск. А после той истории с химерой и теперь вот этого... наверху решили, что для него она теперь обуза. Они считают, что, если бы не она, Люка бы не захватили.

— Но...

— Они всех допрашивают, и дело в том, — продолжила Пенни, и в ней смешались вина и обречённость, — что мы все знали. То есть Люк старался держаться незаметно, но по нему и так было видно. Особенно в последнее время — все ведь думали, что скоро всё наконец закончится. Наверное, Люк решил, что это неважно, раз никого не смущало, когда такое было у его отца и Себастьяна. Но для нас, девчонок, всегда больше правил, и никто под присягой не может сказать, что Люк не утратил объективность. А ты могла бы?

Хелена отвела взгляд.

Бедная Лила. Годами она удерживалась в невозможных рамках своей роли и почти не ошибалась, а расплачиваться теперь оставляли именно её — за проступок Люка.

Что с ней будет?

Хелена с трудом сглотнула и заставила себя сосредоточиться на том, что можно сделать прямо сейчас. С трибуналом они ничего поделать не могли. — Как нога?

Пенни будто сжалась. — Нормально, — сказала она слишком быстро.

Хелена медленно протянула руку. — Знаешь, иногда нервные окончания не сразу понимают, что ампутация уже произошла, и человеку кажется, будто нога всё ещё на месте и всё ещё болит. Я могу своим резонансом это заблокировать, чтобы ощущения ушли.

— Правда? — в голосе Пенни прозвучало почти отчаяние.

Хелена принялась за дело, но даже это невольно заставляло думать о Лиле.

Если уж говорить об утраченных конечностях, ампутация была хорошей. Маер сумел сохранить столько ткани, сколько было возможно, и сделать чистый срез, без спешки экстренной операции. — Знаешь, тебе, возможно, смогут сделать протез.

— Не думаю, что с моей квалификацией мне светит что-то особенно сложное, — с горькой улыбкой сказала Пенни, но напряжение на её лице уже отступало. — Хотя, может, хотя бы самый простой, чтобы я могла остаться при штабе, например на рациях. Я не хочу, чтобы меня списали.

— Мастера кузни у нас очень талантливые. Титан хорошо приживается у большинства, и он гораздо легче старых моделей.

— Ну, посмотрим, — сказала Пенни.

Пока Хелена работала, они некоторое время молчали, а потом Пенни снова заговорила. — Это правда, то, что сказал Люк? Когда Сорен пришёл вытаскивать нас с Алистером, он уже был мёртв?

Хелену будто ударили ногой прямо в череп: имя Сорена обрушилось на неё, как наковальня. Она снова тонула.

Нога Пенни поплыла у неё перед глазами.

— Когда я впервые услышала этот слух, решила, что это чушь. Я была уверена, что заметила бы, если бы он был мёртв. Но теперь я всё сижу и думаю, как он тогда дрался, не останавливаясь, что бы с ним ни делали. Он даже не кричал — даже когда его начали рвать на части. — Голос Пенни дрогнул. — Кажется, мне было бы легче поверить, что он уже был мёртв.

По коже Хелены поползло так, будто по ней снова тянулись те холодные пальцы. Она моргнула, отталкивая прочь мысли и воспоминания о Сорене, снова заставляя сознание резко обходить стороной ту рану, которую он оставил в ней.

Она понимала, что признаться прямо не может. На мгновение закусила губу. — Сорен сказал, что ради спасения Люка мы должны сделать всё, что угодно, какой бы ни была цена.

Пенни долго молчала. — Я не знаю, что и чувствовать. Я понимаю, что, если бы он не пришёл тогда, я бы уже умерла... но... — губы у неё задрожали. — ...а вдруг это и было испытание? Все эти годы мы сражались за правое дело, а в решающий миг вместо того, чтобы остаться верными, выбрали лёгкий путь.

Хелена была почти рада, что с ногой Пенни она уже заканчивает, потому что от этого разговора у неё тряслись руки. Лёгкий. Она ненавидела это слово.

Она с усилием сглотнула. — Если одного поступка достаточно, чтобы обречь всех, тогда боги чудовищны, а Сол — хуже всех.

— Ты так не думаешь, — резко сказала Пенни, хватая её за запястье и вцепляясь в него так, что пальцы впились в кожу. — Посмотри на меня, Хелена. Ты так не думаешь. Это ведь работает и в другую сторону. Орион прошёл испытание, и посмотри, сколько благословений из этого родилось.

Пенни будто отчаянно пыталась её убедить.

— Я помню, как ты только приехала сюда. Мы жили в одной спальне. Ты тогда сказала, что Паладия — самое прекрасное место на свете. Сияющий Город — вот как ты его называла. Ты сказала, что в Этрасе люди не особенно верят в богов, а здесь, на Севере, ты поняла почему, потому что иначе как ещё могло существовать столь прекрасное место. Разве ты не помнишь?

Она нашла руку Хелены и сжала её. — Вот что ты сказала. Думаю, где-то глубоко внутри ты до сих пор в это веришь. Ты просто... просто испугалась и... ошиблась, но ты можешь раскаяться. Если поговорить с Соколом, он всё так ясно объясняет. Путь, все страдания — это то, что нам нужно. Как иначе нам очиститься? Даже... даже когда тяжело, мы должны быть благодарны, потому что именно так и становимся чистыми.

Пенни улыбалась Хелене, пылко пытаясь убедить её. — Поэтому для нас всех лучше умереть, сохранив верность тому, во что мы верим, чем жить, предав и осквернив себя. Я знаю, ты хотела как лучше, когда спасала нас, но ты должна была довериться Солу.

Хелена высвободила руку. — Пенни, если бы я думала, что мы просто умрём, я бы не так боялась поражения. То, что с нами сделают, если мы проиграем, будет хуже смерти. — Она покачала головой. — Ничего очищающего в этом не будет.

ДАЖЕ ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ ХЕЛАТИРУЮЩЕГО лечения резонанс к Лиле так и не вернулся. Совет пытался держать это в тайне, не желая сеять панику. Предполагалось, что хелаторы свяжут металл в крови Лилы и помогут вывести его из организма, но лечение работало куда хуже, чем ожидалось.

Шисео ничего не сказал о сообщении, которое Хелена переслала ему через Аутпост, не задал ни одного вопроса, но в первый же её приход в лабораторию выглядел так явно облегчённым, что это говорило больше любых слов.

Они днями снова и снова анализировали осколки и новые образцы крови Лилы, пытаясь понять, что именно упускают. Всякий раз, когда Хелене приходилось уходить на смену, она потом возвращалась и находила Шисео всё ещё за работой. В конце концов он заснул, скорчившись прямо над столом.

Хелена сидела тихо и смотрела на пламя под стеклянным алембиком перед собой; пар поднимался из колбы, собирался в шлеме и стекал по трубке в склянку рядом.

Тем утром Элейн Бойл назначили главной целительницей Сопротивления. Это была новая должность, специально созданная для неё Матиасом. Элейн появилась в госпитале в большом затейливом амулете из солнечного камня на шее, и теперь её обычные обязанности сводились к управлению и распределению смен других целителей, а сама она работала исключительно как «личная» целительница Люка.

Хелена говорила себе, что ей всё равно.

Её химиатрия становилась для целителей почти стандартом. Пейс без лишнего шума выделила в кладовых отдельный отсек под настойки и лекарства, позволив химиатрии Хелены брать на себя часть лечебной нагрузки.

Хелена стиснула пальцы в кулак. После возвращения портов ей удалось собрать большой запас ингредиентов, но теперь она боялась, что всё это закончится: Кроутер запретил ей выходить на сбор. Кое-что ещё можно было готовить из привозного сырья, но оставались и такие вещи, до которых без собственных вылазок было почти не добраться.

Она вздохнула. Когда-то ей нравилась тишина лаборатории — такая резкая противоположность госпиталю, — но теперь именно в ней её и настигали мысли, и всё, что она пыталась от себя оттолкнуть, теснилось вокруг, душило.

Она скучала по Каину.

Всякий раз, когда она думала о нём, ей казалось, будто из неё вынули какой-то кусок.

Война въелась ей в кости, выскоблила её изнутри так, что почти ничего не осталось, кроме того, что делало её полезной, идеальной деталью сложного механизма. А Каин напомнил ей, что она человек; что не каждая её черта, способность или качество ценны лишь постольку, поскольку могут кому-то пригодиться. Что ей иногда тоже можно просто дышать.

Теперь, в его отсутствии, она снова задыхалась.