Она звонит в среду, около полудня. Номер высвечивается на экране, и я секунду просто смотрю на него, как на что-то, что давно должно было исчезнуть из моей жизни, но всё никак не исчезает.

Беру трубку.

— Тая. — Голос спокойный, почти деловой. — Нам нужно встретиться. В нашем месте. Сегодня вечером.

— Зачем?

— Потому что есть вещи, которые нужно сказать лично. Не через кого-то, не через слухи. А лично.

Я уже открываю рот, чтобы отказать. Слово вертится на кончике языка, готовое, твёрдое. Но что-то останавливает. Тихое, почти стыдное. Мысль, которую не хочется признавать даже себе: а вдруг она поняла? Вдруг она раскаивается?

Мы дружили семь лет. Я знала её, как саму себя. Возможно, у нее есть оправдания…

— В семь, — говорю я.

И сразу понимаю, что надеюсь. Снова надеюсь. Как последняя наивная дурочка.

Атмосфера в ресторане именно такая, какой я и запомнила. Приглушённый свет, негромкая музыка, тот самый столик у окна, где мы сидели бесчисленное количество раз. Дни рождения, просто обеды, долгие разговоры обо всём и ни о чём.

Это место хранит нас обеих: смеющихся, откровенных, живых.

Или тех, какими мы себя придумали.

Регина уже здесь. Сидит прямо, волосы распущены. Бокал красного перед ней, стильное платье, взгляд, абсолютно спокойный. Идеальная. Но у меня другая идеальность, чем была раньше.

Не выверенная чужим взглядом, своя.

Я сажусь напротив.

Мы смотрим друг на друга секунду. Мы знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы начинать этот разговор с мелочей.

— Ты же не думаешь, что я буду извиняться?

Первые слова. Вот так. Без предисловий, без разогрева. Бьют сразу в цель.

То самое тихое и стыдное, что привело меня сюда, тут же гаснет. Медленно, окончательно. Как огонек свечи, что зажали между двумя пальцев и безжалостно сжали.

— Нет, — говорю я ровно. — Теперь уже не думаю.

Она чуть наклоняет голову, изучает меня. Что-то отмечает про себя.

— Хорошо. — Берёт бокал. — Тогда поговорим честно. Я позвала тебя не просить прощения. Я позвала, потому что ты ходишь с неправильной версией событий. И это меня раздражает.

— Раздражает, — повторяю я. — Понятно.

— Тая, я не разрушала ваш брак. Он уже был разрушен задолго до меня. Я просто оказалась рядом в нужный момент. Ты умная женщина, не притворяйся, что не знаешь.

Она говорит это уверенно, без тени сомнения. Она репетировала. Я слышу это в каждом слове. Выверенном, поставленном точно на своё место для большей убедительности.

— Регина, — говорю я четко. — Ты семь лет сидела вот за этим столом и слушала меня. Всё, что я рассказывала тебе про нас. Про наши трещины, про усталость, про то, что между нами не так, ты слушала. Чтобы знать, куда надавить, чтобы было побольнее.

— Я использовала то, что было. Не придумывала.

— Нет. — Я складываю руки на столе. — Ты шла к нему намеренно. Алена рассказала мне всё. Про вашу сделку, про шантаж, про тот вечер в гостинице. Ты это организовала. Ждала, когда я приеду и увижу, как он изменяет мне с тобой. Это не «оказалась рядом» — это было спланировано.

Что-то в её лице чуть меняется. Нет, не раскаяние, а перестройка. Она понимает, что я знаю больше, чем она рассчитывала, когда шла сюда.

— Алена, удобный свидетель, — говорит она усмехаясь.

— Камеры в отеле тоже?

Пауза.

Она смотрит в окно. Долго. За стеклом видны огни города, чужие жизни, чужие вечера. Потом разворачивается ко мне, и я вижу, что-то в ней становится честнее. Привычная маска не слетает. Но за маской на секунду проступает что-то живое. Оголенные нервы.

— Знаешь, что такое жить с человеком, который контролирует каждый твой шаг? — говорит она. Тихо. Без интонации. — Не только, куда пошла и с кем. Всё. Как одеваешься. Как смеёшься. Кому звонишь. Я столько лет спрашивала разрешения. На всё.

Я молчу.

— Я любила его, Тая. Искренне, по-настоящему. Как умеют любить наивные молодые девочки, которые верят, что если отдать всё, то получишь всё обратно. Я верила в брак. В семью. В то, что это навсегда. — Она усмехается, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — А он просто хотел молодую и управляемую. Он был рядом. А всё моё — мои мысли, моё тело, мои желания, мои подруги, моя жизнь — всё это было только с его разрешения. Или не было совсем.

Она смотрит в бокал.

— Когда мы развелись, я первый месяц не знала, как ходить в магазин одной. Не знала, что выбрать, если никто не говорит, что надо. Понимаешь? Я разучилась хотеть. Он так методично убирал всё моё, что, в конце концов, убрал меня саму. И то, что осталось — это была не я. Это была его удобная копия.

В ресторане негромко играет музыка. За соседним столиком смеётся какая-то пара так беззаботно и легко. Жизнь продолжается вокруг нас, не замечая, не останавливаясь.

— А потом, — продолжает она, и голос её становится тверже, — я поняла одну простую вещь. Нет никакой любви, Тая. Есть расчёт. У каждого свой, просто не все честны насчёт этого. Он хотел молодую и красивую — это его расчёт. Я верила в любовь — это был мой. Я проиграла, потому что играла по правилам, которые сама же и придумала. Все мужчины одинаковые. Твой Рома, мой бывший, любой другой. Они берут молодость, пока она есть. А потом берут следующую молодость. Это не жестокость — это просто природа. И пока ты веришь в любовь, ты просто удобная. Та, что ждёт и прощает. А они берут это как должное.

Она смотрит на меня, но в глазах пустота. Ее слова отдаются внутри меня глухим эхо. И почему-то в горле начинает першить.

— Я просто перестала быть удобной. И перестала делать вид, что всё это называется как-то иначе.

Я смотрю на неё долго.

На эту красивую, сломанную, абсолютно убеждённую в своей правоте женщину. И я понимаю её. По-настоящему понимаю, может быть впервые. Понимаю, откуда это всё. Понимаю, какой ценой далась ей эта холодная свобода. Но понять, не значит принять.

— Рега, — говорю я тихо. — То, что с тобой сделали — это было жестоко. Настоящая жестокость, я не преуменьшаю. Но ты вышла из той клетки и построила новую. Только в этой клетке уже нет стен, а есть только правило: брать раньше, чем возьмут у тебя. И ты называешь это свободой.

Она молчит.

— Ты не разлюбила любовь. Ты разлюбила одного конкретного человека, который годами делал из тебя удобную копию. Это не одно и то же. И то, что ты сделала с нами — это не честность и не свобода. Это его боль, которую ты передала дальше. По цепочке.

Впервые за весь вечер я вижу ее голые эмоции, что так красочно можно прочитать на ее лице. Красивому и живому.

Потому что это правда. И мы обе это знаем.

— Рома не пошёл к тебе, — говорю я. Последнее. — Вот настоящая причина всего этого. Не наш брак тебя раздражал. Он не выбрал тебя, и это было слишком похоже на то, что уже было однажды. Слишком несправедливо. Поэтому, если не тебе, то пусть и никому.

Она смотрит на меня. Долго. В её взгляде, что-то живое, незащищённое, то самое настоящее, которое она так старательно прячет за своей философией расчёта и свободы.

— Думай как хочешь, — говорит она, наконец. Голос ее глухой.

Я собираюсь встать и уйти, мне больше нечего тут делать. Но ее слова меня останавливают.

— Какая поэзия, — говорит она с холодной усмешкой. — Ты всегда была такой, Тая. Красивые слова, правильные выводы. И ни единого вопроса к себе.

— Вопросов к себе у меня больше, чем достаточно. — Я смотрю на неё прямо. — Что же произошло в номере, раз ты так обозлилась?

Что-то в ней вспыхивает, будто чиркнули спичками возле канистры с бензином. Ее пальцы крепче сжали ножку бокала.

— Что было? — Она ставит бокал на стол резче, чем нужно. Содержимое едва не выплёскивается на белоснежную скатерть. — Один поцелуй, Тая. Один. И он отстранился. Посмотрел на меня так, как будто я была пустым местом. И сказал, нет. Твой идеальный Рома, которого ты так любишь защищать, — говорит она, и в голосе её горький яд, — оттолкнул меня. Как будто я ничто. Как будто меня нет. Я, которую мужчины замечают, я, которая привыкла получать то, что хочет. Он сказал…

Она смеётся, коротко, некрасиво.

— Знаешь, как это называется? Это называется унижение. А я унижений не прощаю. Ни мужу, который сделал из меня куклу. Ни твоему Роме, который решил, что он лучше остальных.

Вот оно.

Вот настоящая боль. С нарывом отвратительная.

Не месть за предательство, не боль за подругу, не философия свободного человека. Уязвлённое самолюбие женщины, которой отказали. Которая привыкла брать и вдруг столкнулась со словом нет, и не смогла его принять.

— Регина, — говорю я тихо. — Ты устроила всё это из-за того, что он сказал, нет?

— Я устроила это, — говорит она жёстко, — потому что устала быть той, кого не выбирают. Сначала муж выбирал, как мне жить. Потом твой Рома решил, что он выше этого. Все вокруг что-то решают, а я просто должна принимать?

— Да, — говорю я. — Иногда, да. Иногда люди говорят, нет, Рега. И это не унижение. Это просто ответ.

Она смотрит на меня с такой ненавистью, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

И в эту секунду я, наконец, вижу её по-настоящему. Не подругу, её никогда не было. Была красивая, умная, опасная женщина, которая семь лет сидела напротив меня и слушала. Моя доверчивость была для неё не ценностью, а инструментом.

Как я этого не видела?

Потому что не хотела. Потому что верила в людей сильнее, чем они того заслуживали.

— Рома не пошёл к тебе, — говорю я. Последнее и окончательное. — И это тебя сломало. Не потому, что ты его любила. Ты его не любила, ты хотела победить. Хотела взять то, что тебе не давали. А он не стал твоим трофеем. Вот и все.

— Думай как хочешь, — говорит она. Голос глухой. Пустой.

Я встаю.

Беру сумку. Смотрю на неё последний раз. На красивую, сломанную, так и не позволившую себе быть настоящей женщиной. Мне её жаль. По-человечески, по-простому жаль. Она могла стать другой, но не захотела.

— Я не пожелаю тебе найти любовь, — говорю я. — Ты всё равно, в нее не поверишь. Но я пожелаю тебе однажды захотеть поверить. Это, наверное, и есть начало.

И ухожу не оглядываюсь.

На улице холодно и тихо. Я останавливаюсь и дышу. Глубоко, медленно, пока не чувствую странную лёгкость в груди. Не радость, а просто чистоту там, где столько лет была подруга. Незаполненную, свежую пустоту.

Я достаю телефон и набираю сообщение Роме.

«Еду домой.»

Рома отвечает через десять секунд.

«Жду.»

Одно слово. И именно то, что мне необходимо увидеть.