Матвей останавливает машину у моего подъезда, и я уже тянусь к ручке двери, когда замечаю знакомую фигуру. Рома.

Он стоит у входа, вышел, наверное, за чем-то. В одной руке у него пакет. Смотрит на машину. Смотрит на меня, выходящую из неё. Смотрит на водителя, и я вижу ровно тот момент, когда он понимает, кто был за рулём.

Они узнают друг друга одновременно.

Я помню их прошлую встречу. Помню, как Рома тогда смотрел, тем особым взглядом, от которого воздух делался тяжёлым и колючим. Как он тогда устроил мне скандал при Матвее. Тогда между нами всё было натянуто до предела, до звона, и Рома ревновал так, что было страшно и непонятно.

Сейчас он делает шаг первым. Я внутренне сжимаюсь от предчувствия предстоящего взрыва. Кровь начинает громче шуметь в ушах, заглушая мысли. Я просто слежу за каждым движением мужа. Так, внимательно, что от напряжения у меня свело мышцы. Неужели все повторится…

Но он протягивает руку Матвею.

— Роман.

Просто. Без холода, без той напряжённой вежливости, за которой обычно прячут злость. Прямой взгляд, твёрдое рукопожатие и взгляд мужчины, которому не нужно ничего доказывать. Ни себе. Ни тому, кто стоит напротив.

Матвей смотрит на него секунду. Коротко, внимательно, но этого взгляда достаточно, чтобы считать человека по-настоящему, и принимает руку.

— Матвей.

Между ними что-то происходит. В молчании, на том мужском языке, куда словам вход закрыт. Матвей чуть заметно кивает. Едва-едва, но я это замечаю. Будто договариваются между собой. Матвей будто говорит: я не претендую, все понимаю. А Роман отвечает: в прошлый раз был не прав. Не разобрался.

— Спасибо, что подвёз, — говорит Рома. Спокойно. Без всякого подтекста.

— Не за что. — Матвей смотрит на меня. — Еще увидимся, Тая.

— Да, и спасибо.

Машина уезжает. Мы с Ромой остаёмся у подъезда, и я жду по старой памяти, жду напряжения, колючего вопроса, той особой паузы, которая раньше всегда предшествовала скандалу. Тело помнит, даже когда голова уже пытается отпустить эти мысли, тело помнит и чуть сжимается в ожидании.

Но он просто берёт мою сумку с плеча и открывает дверь, пропуская меня вперед.

— Замёрзла?

— Немного.

— Я ужин приготовил.

Вот и всё.

Дома тепло и тихо. Пахнет чем-то домашним. Той особой смесью запахов, которая бывает, только когда кто-то готовил с настроением, а не по необходимости. Я вешаю пальто, переобуваюсь, а Рома уже на кухне.

Мы садимся ужинать.

Я кручу ложку в руках и думаю, как начать. Со школой всё непросто, мы оба это знаем. Рома был против с самого начала, когда Миша только позвонил и предложил заменить заболевшего учителя.

Тогда между нами случился один из тех разговоров на повышенных тонах, после которых долго не знаешь, куда девать руки и взгляд. Он говорил про нестабильность, про копейки, про то, что мне вообще не нужно работать.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается от усталости, обиды. Оттого, что снова нужно объяснять, доказывать, отвоёвывать право на собственное решение.

Я всё равно пошла. Он так и не принял этого.

И вот сейчас.

— Я сегодня была в школе, — говорю я. Голос ровный, но внутри, та самая привычная настороженность. Жду. Почти не дышу. — Меня вызывали к директору.

Рома поднимает взгляд. Слушает.

— Мне предложили постоянное место. Учитель ИЗО, полная ставка.

Тишина.

Я смотрю на него и почти физически чувствую, как напрягаюсь. Плечи, шея, вдоль позвоночника мышцы каменеют в ожидании. Старый рефлекс. Старая боль.

Но он улыбается.

По-настоящему, тепло, без оговорок, без той паузы, за которой прячется «но». Улыбается так, что у меня на секунду перехватывает дыхание. От удивления и шока, что короткой вспышкой взял надо мной вверх.

— Тая. Это здорово. Правда.

Я смотрю на него. Ищу в его реакции фальшь, второе дно, ту едва заметную складку между бровей, которая раньше выдавала всё. Но не нахожу.

Он накрывает мою руку своей. Прямо на столе, поверх ложки, которую я так и не выпустила. Смотрит мне в глаза спокойно. Без тени предстоящего давления.

— Тая, я понимаю, что тебе нужно своё собственное дело. И с детьми ты всегда любила заниматься...

Он замолкает.

И мы оба чувствуем эту паузу. Как она повисает между нами, тёплая и одновременно неловкая. В ней умещается всё то, что не сказано: и те споры, и моё упрямство, и его упрямство, и то, сколько раз я уходила в другую комнату, чтобы не расплакаться от бессилия. Он это знает. Я знаю, что он знает.

От него исходят тяжелый, почти осязаемые волны. Вина. Настоящая, не показная. Та, которую не объяснишь словами и не закроешь красивым жестом.

Я не тороплю его. Просто сижу и чувствую его ладонь на своей руке.

Потом он убирает руку. Берёт вилку. И я понимаю, что к этому разговору мы еще вернемся. Продолжим, но не сейчас.

— Тебя уволили, — говорю я тихо, переводя разговор туда, где тоже непросто, но по-другому. — Сегодня.

Он не удивляется, что я догадалась.

— Да.

— Без разбирательства?

— Без. Подписал всё быстро. Даже подозрительно быстро.

Я смотрю на его лицо. Читаю его так, как умею после стольких лет. Там, под спокойствием, что-то держится на усилии. Что-то живёт в лёгком напряжении вокруг глаз, в том, как он чуть крепче обычного держит вилку.

— Снова были угрозы, — говорю я. — И шантаж.

Он не спорит. Не отводит взгляд. Просто смотрит на меня и молчит. Что само по себе и есть ответ.

— Ром.

— Тая, я знаю, что ты хочешь сказать. — Он откладывает вилку в сторону, разворачивается ко мне полностью. — Я не пошёл лёгким путём. Первый раз за очень долгое время, не пошёл. Думал о нас. Именно о нас, понимаешь?

Понимаю.

Раньше он бы сказал «думал о тебе». Красиво, правильно, весомо. Но именно это маленькое «о нас» оно другое. Оно звучит честнее.

— Страшно? — спрашиваю я.

Он думает.

— Нет. Просто непривычно. Это другое.

Непривычно — это, честно. Это я могу принять.

Он встаёт первым, собирает тарелки. Я остаюсь сидеть с чашкой чая, смотрю на его руки, как он ополаскивает посуду, как ставит кружки на полотенце, как делает всё это без напряжения. Просто, потому что мы оба здесь. Потому что это наша кухня и наш вечер.

Маленький шаг навстречу.

Негромкий. Но твёрдый. Такой, что земля под ногами уже не качается.