— Я ещё недоговорил. И ты мне должна час.

Его пальцы сжимаются сильнее. Запястье горит, и не только от боли, от унижения. Я тяну руку на себя раз, другой, но его хватка железная, и от этого бессилия внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совсем не похожее на страх. Похожее на ярость.

— Отпусти, — повторяю я сквозь зубы.

Он не отпускает. Тянет меня резко к машине, без лишних слов, как вещь, которую убирают на место, потому что она посмела оказаться не там, где положено. Каблуки скользят по льду. Я оступаюсь, больно бьюсь бедром о зеркало чужой припаркованной машины.

— Виктор, я сказала — отпусти!

И тогда из темноты появляется Рома.

Я слышу его раньше, чем вижу. Быстрые шаги по мёрзлому асфальту. Знакомый звук, который я узнала бы из тысячи других. Он выходит из-за угла дома, и на долю секунды я думаю, что мне мерещится. Что это нервы, мороз, страх. Все что угодно, но только не он.

Но нет. Рома. В расстёгнутой куртке, без шапки, волосы взлохмачены. Идет, смотрит себе под ноги. И тут он слышит странную возню, и, подняв голову, всматривается в темноту.

Лицо у него такое, что я невольно замираю. Я видела Рому злым. Видела его растерянным, пьяным, несчастным. Но вот таким, никогда.

Он ускоряет шаг, даже не разобравшись в чем дело. Просто видит меня и делает выводы.

— Убери руку, — говорит он.

Тихо. Ровно. Без крика и именно это страшнее всего.

Виктор оборачивается медленно. Окидывает Рому взглядом. Долго, сверху вниз, с той самой паузой, которую использует вместо слов. Изучает. Взвешивает. Находит лёгким.

— Иди отсюда, — произносит он, наконец. — Это не твоё дело, мужик…

— Это моя жена. — Рома делает шаг вперёд. — Убери от нее руки.

— Жена? — Виктор усмехается, и в этой усмешке столько ленивого, сытого презрения, что у меня сводит зубы. — Значит, плохо держишь ее. Иди домой, не мешай взрослым людям разговаривать.

— Последний раз говорю, отпусти её. — Рома сжимает руки в кулаки, а потом разжимает, повинуясь здравой мысли, что все можно решить спокойно.

— Женщины любят себе цену набивать. Чем выше ценник, тем горячее будет. — Виктор произносит это спокойно, почти лениво, это произносит. — Ты, видимо, уже не справляешься. Мягкий. Со мной этот фокус не проходит никогда. Иди, мужик, не позорься. Верну я тебе ее, только чуть позже.

У меня от его слов щеки гореть начинают так сильно, будто с них кожа начала слезать заживо. Стыдно стало. Что такое мнение обо мне сложилось. Доступная?

Я снова рву руку. Изо всех сил, вперёд на себя, выкручиваю запястье. Виктор дёргает меня обратно, резко, я теряю равновесие на скользком льду, нога уезжает вбок, колено подгибается, и я уже падаю, уже лечу. Но его хватка держит, как крюк, больно, жёстко, не давая упасть и не давая встать нормально.

— Рома! — вырывается у меня само.

И всё сразу начинается, как по сигналу.

Рома надвигается на Виктора. Плечом вперёд, всем телом, взгляд уже не спокойный, уже живой, раскалённый. Размахивается широко, кулак летит к скуле Виктора. Прямо, уверенно и в эту же секунду боковым зрением я замечаю: дверь машины открывается. Выходит водитель, что все это время только и ждал своего выхода.

Он вышел тихо, пока мы все смотрели друг на друга, пока я кричала, пока Рома шёл вперёд. Вышел и встал сбоку, там, где его не ждут.

— Рома, сзади!!

Но не успеваю.

Удар приходит сбоку. Глухой, тяжёлый, плотный, с таким звуком, от которого у меня холодеет все внутри и останавливается стальным комом воздух в горле. Хруст. Или, мне кажется. Рома мотает головой, как от пощёчины, делает шаг назад. Ещё один. Его ладонь рефлекторно летит к лицу.

Я кричу. Но получается просто звук, который вырывается из самой глубины груди, на полную ширину лёгких. Он разрезает морозный воздух, отлетает от стен дома, тонет в ночи. Где-то на верхнем этаже загорается окно.

Виктор смотрит на меня. Долго. С выражением человека, которого окончательно разочаровали. Потом на Рому, который стоит, зажимая лицо ладонью. Между пальцами течет что-то тёмное. Капает на белый снег редкими тяжёлыми каплями, медленно, страшно.

— Не стоила, — говорит Виктор мне ровно. Почти равнодушно, будто закрывают счёт в ресторане.

Садится в машину. Водитель следом, не торопясь, одёргивает куртку.

Машина уезжает.

Оставляя нас в тишине.

Я подлетаю к Роме раньше, чем успеваю подумать. Хватаю его за плечо, пытаюсь заглянуть в лицо. Но темно, фонарь мигает через раз, и я вижу только, что он зажимает переносицу и дышит через рот.

— Дай посмотрю…

— Всё нормально. — Голос глухой, нос уже заложен.

— Рома, убери руку.

— Говорю, нормально. — Он отводит мою ладонь. Пытается усмехнуться, но получается криво, болезненно, он морщится, и эта кривая усмешка почему-то ударяет меня в грудь сильнее, чем всё остальное. — Бывает. Получил по морде из-за жены. Классика жанра.

Я смотрю на него. На кровь, что капает в грязный снег частыми тёмными каплями. На его упрямо отвёрнутое лицо. На расстёгнутую куртку, на то, что он без шапки на улице в минус.

Смех поднимается откуда-то снизу. Странный, совсем неуместный, нервный. Вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Рома смотрит на меня и тоже смеётся. Тихо, морщась и зажмуриваясь от боли.

Я нагибаюсь. Собираю продукты с асфальта. Пакет порвался. Стейк цел, завёрнутый в плёнку, холодный и тяжёлый. Беру Рому за руку. Он не убирает её.

Мы поднимаемся молча. Рома держит голову запрокинутой, смотрит в потолок, кровь всё равно течёт. Я смотрю на это и сжимаю его пальцы чуть крепче.

Дома я усаживаю его на кухне, включаю свет над столом, достаю стейк из рваного пакета. Заворачиваю в чистое полотенце.

— Голову назад.

— Тая, это смешно.

— Голову назад, Рома. Я не повторяю дважды.

Он вздыхает. Откидывается. Я прикладываю холодный свёрток к переносице. Осторожно, стараясь не надавить, чувствую, как он вздрагивает от холода и от моих прикосновений. Я стою близко. Но ближе, чем нужно, чтобы просто держать полотенце.

— Вот и стейк пригодился, — говорю я тихо.

Молчание. И слышно только его тяжелое дыхание.

— Я дороже стою…

— Намного, — соглашаюсь я.

Я держу полотенце и смотрю на его лицо. На скулу, которая уже темнеет и начинает опухать. На ресницы. На морщинки в уголках глаз, которые я знаю наизусть. Каждую, с точностью до миллиметра. Потому что за время пока вы вместе, лицо родного человека становится твоим, хочешь ты того или нет.

Его взгляд снизу вверх. Он медленно, осторожно поднимает руку и накрывает ей мою.

Просто накрывает. Не отводит, не убирает холодное, не говорит ничего. Просто держит мою руку своей, тёплой, тяжёлой ладонью.

Я не двигаюсь.

Он закрывает глаза. Потом, не говоря ни слова, обхватывает меня за талию. Осторожно, почти неуверенно, как будто спрашивает разрешения, которое не решается попросить вслух. Притягивает к себе. И утыкается лбом мне в живот. Я чувствую, он понимает свою вину за прошлые решения. Он осознал весь груз, от недосказанностей и лжи, в которой мы жили.

Вот так просто. Вот так тихо.

Я стою и секунду не знаю, что делать с руками. Но потом начинаю действовать на автомате. Таким привычным для меня маршрутом. Я запускаю руки в его волосы. Провожу ими по непослушным прядям.

Будто и не было этих недель, этих разговоров, этих закрытых дверей между нами.

За окном мороз. В кухне пахнет рыбой и его одеколоном, и тишиной, в которой умещается всё: боль, непонимание, трещины, осколки, и свежие шрамы. Вот эта секунда, такая хрупкая, что я боюсь лишний раз сделать вдох.

Я люблю его.

И совершенно не понимаю, что с этим теперь делать.