Мир раскалывается. Трещина проходит прямо через меня, разламывая пополам.

Регина. Моя Регина. Та, с которой мы делились секретами. Та, что учила меня жизни. Та, что сама… сама говорила мне об Алёне.

Она стоит передо мной в мужской рубашке. В его рубашке и улыбается. Улыбается так, будто это нормально. Будто она не только что не вонзила нож мне в спину, не провернула его, не выпотрошила всё, что во мне ещё оставалось живого.

— Зачем портить настроение? — её голос сладкий как мед с каплей яда. — Ведь и так всё понятно.

Она преграждает мне путь, когда я делаю шаг к номеру. Её рука легко ложится на дверной косяк, небрежно, словно она хозяйка. Словно это её территория. Её мужчина.

Но я не сдаюсь. Не могу. Мне нужно увидеть его глаза. Мне нужно, чтобы он сказал это сам. Чтобы посмотрел на меня и признал, что всё кончено. Что он выбрал это.

Я отпихиваю её в сторону. Сильнее, чем рассчитывала. Регина вскрикивает, теряет равновесие, хватается за стену. Но мне всё равно. Мне плевать.

Врываюсь в номер. Слышу, как шумит вода в ванной. Душ работает, и этот звук режет слух. Он проходит по нервам, закручивает их в тугую спираль.

В комнате пахнет её духами. Теми же приторными, что она носила всегда. Теперь они смешались с запахом его одеколона. Этот коктейль бьёт в нос, в горло, переворачивает желудок.

Кровать небрежно заправлена. На столе пустой бокал.

Я дёргаю ручку двери ванной. Закрыто.

— Рома! — кричу я, и мой голос срывается, ломается на высокой ноте. — Открой!

Стучу кулаком. Раз. Второй. Третий. Костяшки болят, краснеют, но я не останавливаюсь.

— Тая… — Регина подходит сзади, её голос тих, почти ласков. — Не унижайся. Ты ведь сама сказала, что подаёшь на развод.

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё, на эту чужую женщину в знакомом теле.

— Рег, ты же моя подруга! — срываюсь я. — Моя близкая подруга! Как ты могла?! Ты ведь сама говорила, что он с Алёной мне изменяет! Сама говорила, что видела их интрижку!

Она пожимает плечами. Так просто. Так легко.

— Тая, я женщина. А Рома — привлекательный мужчина. И уже свободный мужчина. — Она делает паузу, и в её глазах загорается что-то хищное. — Так что это не предательство. Ты ведь сама всё понимаешь…

Не понимаю. Ничего не понимаю. Как можно? Как можно быть настолько… пустой внутри? Настолько бездушной?

Меня начинает тошнить. Воздух в номере становится невыносимо тяжёлым, спёртым, густым. Им невозможно дышать. Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух, но его недостаточно. Никогда не будет достаточно.

— А что ты думала? — продолжает Регина, и в её голосе звучит что-то похожее на жалость. Но не ко мне. К себе. — Оставила мужика, поставила точку, так прими, что у него теперь будет много женщин.

— И ты?! — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

— А я чем хуже? — она усмехается, поправляет волосы. — Всем хочется немного тепла, ласки и привлекательного тела…

— Как же это гадко…

— Это жизнь, Тая. Без розовых очков. — Она смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько превосходства, что хочется ударить её. Стереть эту ухмылку. — Тебе бы привыкнуть к ней побыстрее.

Зажимаю виски. Боль адская, раскалывающая череп. Шум от крови пульсирует в голове, в горле, в груди, везде, где должно быть сердце, но осталась только кровоточащая рана.

Вода всё льётся, будто там просто никого нет, и она шумит впустую. Будто это всего лишь иллюзия. Дурной сон.

Но это реальность.

Я резко разворачиваюсь и начинаю стучать в дверь. Бью ладонями, кулаками, всем, чем могу.

— Рома, открой! ОТКРОЙ!

Слышу, как закрывают воду. Как наступает оглушительная тишина за дверью. Звенящая. Такая громкая, что закладывает уши.

Вот дверь, наконец, открывается. На пороге стоит Рома. Вокруг бёдер обёрнуто полотенце, капли воды стекают по плечам, по груди. Глаза красные, стеклянные, будто он не спал много часов подряд. Или праздновал. Или оплакивал.

Мне всё равно.

Я осматриваю тело своего супруга. Будто ищу видимые следы. Хотя и так всё понятно! Всё!

На его плече две воспалённых царапины. Свежие. Красные. Пара маленьких синяков на шее.

Поднимаю на него глаза, в которых он должен утонуть в той боли, которую я сейчас испытываю. В которой я тону сама. Вязну, как в болоте.

— Тая? — его голос растерянный, удивлённый, словно он не ожидал меня здесь увидеть. В его собственной западне. — Ты что тут делаешь?

Потом он переводит взгляд мне за спину, где стоит Регина. Хмурится. Лицо становится жёстче, челюсть сжимается. Он считывает ситуацию. Понимает, что мне не надо ничего додумывать. Всё и так понятно. Кристально. Ужасающе. Окончательно.

— Тая, я сейчас всё объясню… — он замолкает, слышит, как это звучит. Как банально. Как жалко. Как по сценарию дешёвой мелодрамы.

Открывает рот, чтобы сказать ещё какую-то очередную ложь. Выдать мне порцию оправданий. Но тут не выдерживаю я.

Внутри что-то рвётся. Окончательно. С хрустом. С болью, которая выжигает всё дотла.

Я разворачиваюсь и ухожу. Шаги твёрдые, несмотря на то что ноги подкашиваются. Несмотря на то что весь мир качается, как палуба тонущего корабля.

Я не жду, что он пойдёт за мной. Мне этого не нужно. Теперь мы окончательно НИКТО.

Чужие люди, связанные только печатью в паспорте.

За спиной слышу его голос:

— Тая, подожди!

Но я не останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Иду по коридору, мимо номеров, мимо чужих жизней. Каждый шаг — это приговор. Каждый вдох — это мучение.

Я ухожу. От него. От неё. От той Таи, что верила в любовь.