Тотальная революция

Далеким результатом этого сообщения станет объединение разрозненных выпадов в одну общую борьбу. Уже давно мы наблюдаем ослабление и постепенный упадок радикальных движений по причине их узкой специализации. Очевидно, что локальная борьба необходима, будь то фабрика, гетто или университет, но должно быть и внутреннее управление всеобщим сопротивлением. Профсоюзы заботятся лишь о заработной плате и условиях труда, что выхолащивает изначально присущий им радикализм. Движение негров за интеграцию попало в ту же ловушку, но сейчас призыв «Black Power» настаивает именно на самоуправлении, вдыхая новую жизнь в их борьбу. Ведь цель рабочих – контроль над средствами производства, особенно в связи с предстоящими переменами в автоматике и кибернетике, – направлена на сохранение прав обыкновенных людей (гарантируя им право голоса, когда работать уже не столь необходимо и предстоит повышение уровня жизни).

Как люди действия мы должны добиваться таких же перемен в своей области, чтобы, присовокупив их к борьбе на других фронтах, приблизить тотальную революцию. Нам не достаточно лишь эстетической революции, потому что без более широких изменений она ни к чему не приведет. Революционные убеждения творческого человека всегда были частью его страсти к более глубокому пониманию жизни и воздействующих на нее сил, но без сосредоточенного старания в корне изменить их негативный вектор ему никогда не увидеть свой замысел реализованным. Мы знаем, как Ван Гог посвятил себя жизни и как его глубокая привязанность к ближнему была полностью подорвана. Сейчас его работа изолирована от жизни, силой удерживаемая в затхлом музее или еще хуже – по домам толстосумов. То же самое случилось с тем американским художником, который разработал одну из наиболее радикальных перемен в современной эстетике, – с Джексоном Поллоком[58]. Его работа совсем не предполагала послужить прославлению буржуазии, но уважение, что он снискал для американского искусства, было использовано для продажи кока-колы по всему миру. Искусство стало еще одним орудием империалиста.

Такую же неудачу мы можем увидеть на примере движения, даже более непосредственно добивавшегося соединения искусства и жизни. Германский Баухауз[59], основанный Гропиусом[60] в 1919 г., в своей основе имевший целью творческое объединение, которое бы функционировало в обществе и помогло поднять его на более высокий эстетический уровень. Этот эксперимент был подавлен с приходом Гитлера к власти, но его эффективность была направлена больше на капиталистический счет, чем на человеческие нужды. Это более всего заметно в Америке, где подобные идеи и программы были инициированы Мохой-Надем[61], после его вынужденного отъезда из Германии, в Чикагском институте дизайна. Американская реальность присваивает идеи нормализации и упрощения и доводит их до бесплодия и бесчеловечности.

Сегодня эстетическая революция должна быть частью общей революции. Той, что приведет к появлению общества, где искусства будут неотделимой частью жизни, как в первобытном обществе, а вовсе не придатком к богатству. Общества, где человек сам управляет своей жизнью и экономическим благополучием своего общества. Общества, свободного от бюрократии и буржуазии. Общества, где «каждому по потребностям» есть правило, а не исключение.

Б.М.

Ниже приводятся выдержки из текстов тех групп, которые, как нам кажется, следуют в том же направлении (которое предвидели дадаисты и сюрреалисты) и отражают его универсальное значение. Эти несколько подборок не подразумевают полного перечня, так как есть и другие группы, международные и локальные, чьи тенденции схожи.

Ситуационистский Интернационал – Париж

Общество отчуждения, тоталитарного контроля, захватывающего потребления господствует везде, несмотря на меняющиеся идеологические или правовые маскировки. Связующий фактор в этой системе общества не может быть осмыслен без объемной критики, в которой такой общий план зафиксирован, – проект свободного творчества, проект возвышения людей над их историей на всех уровнях. Таково требование дела всех пролетарских революций, и эти требования по сию пору остаются присвоенными специалистами от власти, что предприняли наступление на революции, сделав их своей личной собственностью.

Волна гнева – Лондон

Проще говоря, это концепция тотальной революции, что была упущена. Она измельчала до теории исправления экономической и политической структур, тогда как в наиболее радикальные периоды революционные движения воодушевлялись желанием перекроить саму природу человеческого переживания, построить мир, где желания каждого в отдельности могли бы исполняться без ограничений… В конце концов создать революционный праксис, после чего это общество и эта цивилизация могут быть уничтожены, раз и навсегда.

Бунтующий рабочий – Чикаго

Более, чем когда либо, ставя на карту все, мы считаем необходимым утверждать страстное использование самого опасного оружия в арсенале свободы: БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ – тотально разрушительная, абсолютный враг буржуазной культуры. ПОЭЗИЯ (вопреки литературе) – ее дыхание, как щелканье затвора, срывающее бледные флаги ближайших мгновений. ЮМОР – динамит и партизанская война разума, происходящая в голове так же эффектно, как и реальная уличная война (при необходимости, когда все серьезно, оба значения вступают в силу). ДИВЕРСИЯ – безжалостное и неумолимое разрушение бюрократической и культурной машинерии репрессии. Временами необходимо (а сейчас – именно такое время) сказать прямо: мы утверждаем бредовое и просто безграничное освобождение человека.

Возрожденное молодежное движение – Нью-Йорк

Мессианское видение всеохватной революции, преобразующей все социальные взаимоотношения, возрождающей концепцию Рабочего вместо нынешней концепции Капиталиста, было передано меньшинством радикального движения Анархистов, Синдикалистов и других сопутствующих еретиков духа, что направили европейскую культуру 20-30-х гг. в сторону Сюрреализма… Возрождение этой революционной теории есть возрождение Анархистской теории. Идеологии Социализма и Коммунизма не в состоянии воспринять развитие абсолютно свободной революции. Революция, которую мы планируем, – это революция разума, революция тела, революция души.

Ласло Мохой-Надь: Видение в движении (1947)[62]

Истинное в художнике – это тот точильный камень для органов чувств, что заостряет глаза, память и чувства; то, как он переосмысливает идеи и концепции на свой лад. Окруженный обширными социальными разногласиями, он не может избежать участия в них. Он встает на чью-либо сторону и провозглашает свою позицию, ведь на самом деле у художника довольно четкая идеологическая функция – в противном случае его работа может быть только упражнением в искусстве композиции. Гитлер знал об этом. Он пропагандировал всякую дрянь, пытался уничтожить современное искусство, науку и философию, представлявшие собой мощные источники оппозиции его мерзкой системе угнетения. В музеях и галереях он называл современное искусство «вырождающимся», сжигал книги, запрещал изучать теорию Эйнштейна.

Художник осознает, что искусство стоит в ряду прочих наших «высказываний». Разница лишь в том, что искусство скорее движимо подсознательной расстановкой знаков, подразумеваемых культурным и социальным дискурсом на данный момент. Можно быть уверенным, что в этом пространстве будет больше возможностей для поиска новых выразительных средств, но только малая часть из найденного попадет точно в цель – в русло динамичного движения времени. Интуитивно выбирая точные эстетические или технические задачи, самый внимательный и продвинутый художник становится средством отображения содержания своего времени. То есть у формы и содержания вполне определенные направления. Работа художника соответствует тем творческим задачам в других пространствах цивилизации, что ставятся в тот момент.

Искусство может влиять на общественное решение проблем так же мощно, как социальные революционеры действуют посредством политического воздействия. Так называемая «аполитичная» сущность искусства – это заблуждение. Политика, свободная от взяток, партийных привязанностей или более преходящих тактик, – в руках человека воплотить в жизнь подобные идеи о благополучии общества. Такое мировоззрение преобразовано искусством в эмоциональную форму и приносит плоды тем, кто осознанно существует в этой среде. Это наводит на мысль, что не только сознательная, но и бессознательная память хранит социальные идеи, которые затем переносятся специфичными выразительными средствами в искусстве. В ином случае любая задача может быть успешно решена только путем интеллектуального или устного диалога. Но трудности начинаются, если разговаривающих слишком много. Массы движимы буржуазной идеологией, идеал мужественного супермена навязывается прессой и радио, книги и фильмы – побочное образование, которому люди с удовольствием предаются, несмотря на лицемерную поддержку случайных революционных идей. Их однажды убитая восприимчивость уже не воскреснет, чтобы осознать послания искусства, неважно, современное оно или старое.

Известная теория о пользе бережливости платит большую премию антихудожнику. Художников считают неженками, не выносящими участия в конкуренции. Это не только неверно, как и большинство клише, но и трагично, ведь сейчас искусство, возможно, единственное пространство, где договоренность не полностью подвержена изменениям настроения и где всемогущество мысли и независимость эмоции сохранены в относительной целостности. Доверяя интуиции и своим страстям, можно сохранить психологическое здоровье в порядке, особенно в периоды скрытого и открытого давления на независимость мысли. Слова о том, что «художник представляет сознание и память своего времени», являются хорошей характеристикой его функции. Никакое общество не может существовать без выражения своих идей, никакая культура и никакая этика не выживут без участия неподкупного художника.

Искусство представляет неподцензурное заявление своего автора и это одно из самых его замечательных свойств. Только живописец, писатель, композитор – и никто, кроме них, – единственный хозяин своего исполнения. Чем проще его средство и чем меньше вложено сил, тем легче этому произведению избежать возможной цензуры и миновать пути неподдельной свободной выразительности.

С помощью своей восприимчивости художник становится сейсмографом событий и движений, что будут иметь последствия в будущем. Он уже интерпретирует туманную тропинку грядущих развитий, улавливая динамичность настоящего и освобождая себя от преходящих желаний и минутных влияний, но не без оценки того, куда они могут привести. Он заинтересован лишь в увековечивании и передаче своего видения. Вот, что материализуется в его искусстве. И он не может злоупотреблять такой возможностью. Бытие такого работника «полного дня», «профессионала», включает в себя и моральную ответственность. Вот почему сохранность существования бескомпромиссного и неподкупного художника так важна для общества… Глупый миф о том, что гений «страдает», – лукавая отговорка общества, которое не волнуют произведения его членов, если их работа не обещает немедленного технологического или экономического применения с просчитанной прибылью…

Каждое поколение отличается от предыдущего определением своих задач. Задача этого поколения – найти свои корни. Оно должно попытаться понять смысл своего предназначения, так чтобы каждый мог осознать основную цель жизни – сохранение и совершенствование биологической природы каждого вкупе с гармоничным существованием в обществе. Ценность такого существования будет определяться условиями взаимодействия, пользой для общества и личным счастьем. Эта новая жизнь требует нового подхода для решения проблем, социального механизма производства и творческого образования… Удовлетворив многочисленные требования этой эпохи, поставив человеческие ценности во главу угла, можно ожидать появления новой ментальности и нового типа личности. Общий знаменатель – это фундаментальное признание человеческих потребностей, предназначение – взять моральное обязательство удовлетворить эти нужды, и цель – создавать что-то ради них, а не ради выгоды.

«Пушечное мясо умеет говорить». Заявление Денниса Моры

Вопреки чаяниям Пентагона, пушечное мясо умеет говорить. Оно говорит, что мы боремся не за «свободу» в Южном Вьетнаме, а поддерживаем гитлерообразного диктатора. Оно говорит, что не станет считать разумным истребление стольких людей, теорию превосходства, китайскую «агрессию». И еще оно говорит, что единственная иностранная власть во Вьетнаме – это Соединенные Штаты и что Вьетконг – это местная сила, пользующаяся поддержкой большинства населения и контролирующая 80 % территорий.

Это война на истребление. Геноцид, имеющий в своем расположении технологии военной комнаты страха – от бомб до напалма, газа и дефолиантов. Американцы на полном серьезе являются жертвами своей собственной войны. Мы не победим без многочисленных потерь наших юношей и колоссальных растрат ресурсов, что крайне необходимы дома. Война лицемерна по отношению к бедности. Чем больше пушек, тем меньше масла. Война породила инфляцию, а центр тяжести переместился на рабочего человека. Прибыль корпораций взлетела до небес, а зарплата членов профсоюзов удерживается на треть в пользу «национальных интересов». Статья о бесплатных полдниках урезана на 80 %. Готовы ли мы теперь признать – в качестве национального интереса, конечно, – недоедание наших детей взамен сожжения детей вьетнамских? Вот цена, которую мы должны заплатить за военные чудеса.

Совместное заявление «Троих из форта Худ»

Мы, ефрейторы Джеймс Джонсон, Дэвид Самас и сапер Деннис Мора, официально дислоцированные в форте Худ, Техас, в составе 142-го сигнального батальона, 2-й вооруженной дивизии. Мы получили приказ доложить 13 июля в оклендском военном пункте в Калифорнии о последних приготовлениях и отплыть во Вьетнам.

Мы решили выразить протест этой войне, которую считаем безнравственной, незаконной и несправедливой. Через наших адвокатов мы начинаем судебный процесс против министра обороны и военного министра с целью отменить наше отправление во Вьетнам. Мы намереваемся сделать свой доклад, но во Вьетнам ни в коем случае не поедем. Если возникнет такая необходимость, готовы дойти и до военного трибунала.

В своем лице мы представляем разные отделения в армии и разные регионы Америки. Джеймс Джонсон – негр, у Дэвида Самаса родители из Литвы и Италии, Деннис Мора – пуэрториканец. Но говорим мы как американские солдаты.

Мы достаточно долго пробыли в армии, чтобы понять, что являемся не единственными рядовыми, кто чувствует то же самое. Многие люди на службе также не понимают, зачем эта война, и настроены против нее резко отрицательно.

До призыва Вьетнам воспринимался нами лишь как сообщение в газете о большом количестве убитых и раненых рядовых и вьетнамцах. Так или иначе, мы были против этого, но соглашались, что все идет по плану, и пребывали в уверенности, что уж мы-то точно туда не попадем.

Но в первый же день в армии нам сообщили, что мы отправляемся во Вьетнам. Во время обучения это часто повторяли сержанты и офицеры, и вскоре все приобрело совсем другой смысл, что заставило нас отнестись к своему положению очень серьезно.

Чуть позже Вьетнам стал реальностью, когда, например, какой-нибудь знакомый интересовался, как бы помягче сообщить такую новость своей девушке, жене или семье. После, решив эту проблему, он начинал выдумывать положительные стороны в этой ситуации. Положительного оказывалось немало: типа «ну кто-то же должен это делать» или «бабки неплохие заплатят», и даже «ведь это когда-нибудь кончится» – такие фразы можно было услышать в казармах и столовых, и исходили они из уст солдат, старавшихся поддержать друг у друга убеждение, что война есть что-то само собой разумеющееся. В конце концов, что тут можно поделать? – Приказ есть приказ.

Спустя еще некоторое время война стала единственной темой, затрагиваемой в разговорах, и той точкой зрения, на которой сходились все: никто не хотел туда отправляться и, более того, ни у кого не осталось причин, чтобы соглашаться на это.

Очевидно, что вьетнамцы имели моральную и физическую поддержку большинства крестьян, боровшихся за независимость. Нам сообщили, что крестьянина и солдата практически невозможно отличить друг от друга – так они похожи.

Наш человек или наши люди в Сайгоне всегда были жестокими диктаторами, с тех пор как Дьем[63] в 1954-м впервые нарушил обещание Женевы о свободных выборах, намеченных на 1956-й.

Буддистский и военный мятежи во всех крупных городах демонстрируют, что население не желает оставаться под властью Ки[64] и протестует против поддержки его американцами.

Армия Сайгона призывает американских солдат не участвовать в военных действиях.

Никто больше не говорил «победить», потому что во Вьетнаме это не имеет значения. Офицеры говорят о еще пяти или десяти годах, чтобы в результате полмиллиона наших юношей оказались перемолоты в жерновах войны. Нам вдалбливали, что если во Вьетнаме нам встретятся местные женщины и дети, то мы должны их убивать. Мы никогда не поедем туда и не сделаем это для Ки!

Мы знаем, что огромное количество пуэрториканцев призвали в армию, и множество их погибло в боях, а нам из первых рук известно, что большинство – это те, что дома были лишены нормального образования и работы.

Мы трое, пока находились вместе, много обсуждали и пришли к не очень популярному выводу – война во Вьетнаме должна быть закончена. Но до поры до времени все это были только разговоры и мы не намеревались мутить воду.

Однажды, вернувшись в Техас, мы были извещены, что набраны рекрутами во Вьетнам. Все, о чем мы говорили, стало реальностью. Настало время кончать болтать и решаться. Отправиться во Вьетнам и наплевать на правду или остаться и бороться за свои убеждения.

Мы приняли решение. Мы не будем частью этой несправедливой, незаконной и безнравственной войны. Мы не хотим участвовать в истреблении. Мы против преступного злоупотребления жизнью американцев и государственными ресурсами. Мы отказываемся отправляться во Вьетнам!!!

«Трое из форта Худ» были осуждены на три года (Мора) и на пять лет (Джонсон и Самас) строгого режима. Их борьба должна быть поддержана. Геноцидное вторжение во Вьетнам должно быть прекращено. За дополнительной информацией обращаться:

FORT HOOD THREE DEFENCE COMMITTEE,

5 BEEKMAN ST., 10^th FLOOR, NEW YORK, N.Y., 10038