Религия была неотъемлемой частью общественной жизни Османской империи, которую республика стремилась побороть и модернизировать. Влияние ислама распространялось на многие сферы, как социальные, так и духовные. Вера объединяла людей и отмечала каждый новый этап их жизни обрядами, структурировала течение времени, регулировала жизненные циклы, определяла, кому хранить преданность, и предоставляла возможности ее подтвердить, благодаря чему она становилась осязаемой, полезной и повсеместной в коллективном сознании. Религия связывала граждан с традициями прошлого и давала им чувство идентичности, а также способы ее выражения. Турецкие лидеры переживали, что национализм мог не укорениться и что новое государство и его институты могли не обрести легитимность, если бы этот социальный институт продолжил действовать по тем же каналам и во многом влиять на верность общинам и представление пространства. Другими словами, чрезвычайно высокое положение религии в обществе стало целью республиканского руководства, которую требовалось одновременно достичь и уничтожить.
Противоречивые отношения нового правительства с исламом усложнили положение еще больше. С одной стороны, обучение отцов-основателей в новых имперских школах европейского образца и военных академиях познакомило их со светским мышлением и представлениями эпохи пост-Просвещения о политике и обществе. Высшие должностные лица не обращались к религии по онтологическим вопросам, а выбирали разумные, научные или иные объяснения. С другой стороны, хотя сами турецкие лидеры не принимали ислам, они понимали, что жили в мире, где вера имела значение. Ее важность объяснялась не только ценностями, на которых отцы-основатели были воспитаны и которые по-прежнему разделяли многие их современники, но и тем, что религия играла ключевую роль в ведении международной политики и формировании национальных политических единиц. Новое руководство страны выросло в торговых городах империи, которые лучше всего встроились в рамки растущего мирового рынка. Турецкие лидеры наслаждались современными пространствами, возможностью общения и моделями потребления, доступными в областях, посещаемых в основном местными немусульманскими предпринимательскими кругами и их европейскими коллегами. Однако власти остро осознавали, что отделены от этого нового мира и его перспектив. Правительство было возмущено тем, что ислам стал причиной их ориентации на восток и последующего отстранения на международной арене. Тем не менее отказаться от этой религии и тех связей, которые она предлагала, казалось невозможным. В XIX веке зародился национализм, сильно изменивший демографический состав региона, и сплотил новые сообщества на основе противоречивого сочетания языковых национальностей и религий. В результате десятилетних миграций, массовых убийств и обмена населением, кульминацией которых стал Лозаннский мирный договор, территория, на которой располагается современная Турция, впервые в истории состояла преимущественно из мусульман, чья значительная часть не имела на этой земле исторических или потомственных связей. На основе такого общества требовалось построить нацию, и религия, несмотря на все ее недостатки, казалась той самой нитью, которая могла связать все воедино.
Турецкие лидеры должны были выработать стратегию. Они избирательно использовали социальную и культурную инфраструктуру традиционного ислама и пытались подчинить ее работе на благо их государства, одновременно устраняя многочисленные локальные очаги потенциального сопротивления, создаваемого народной религией. Эти процессы происходили одновременно и тесно переплетались между собой. Традиционный ислам и его лидеры, улемы, долгое время ассоциировались с бюрократическим устройством страны, их иерархическая структура напоминала централизованное управление, и, в отличие от лидеров народного ислама, они всегда действовали под покровительством государства и в соответствии с его политикой[287]. С некоторыми поправками можно было бы определить положение и регулировать представителей этих течений в рамках Управления по делам религий. Более того, с точки зрения состава и практических механизмов умма, мусульманская община верующих, была таким же «воображаемым» сообществом, как и современная нация. Лидеры Турции быстро ухватились за эти сходства и использовали их для создания моноэтнического государства. Поскольку традиционный ислам способствовал единству всех верующих в рамках наднационального устройства, он вступал в противоречие с принципами национального государства, но в тот период турецкие лидеры не видели в этом серьезную политическую опасность. Вместе с тем сообщества, сформировавшиеся вокруг множества суфийских братств, по сути, не соглашались с политикой централизации и национальной интеграции, проводимой государством. Независимо от того, придерживались ли люди верований и обрядов, близких к суннитскому или шиитскому исламу, правительством тарикаты воспринимались как угроза. Следовательно, при более внимательном изучении законов, с учетом характера практики и форм собственности этих братств, выяснилось, что обители (текие) и мечети, принадлежащие к народному исламу, подлежали закрытию с большей вероятностью. Их земли и имущество присваивались чаще. Городская недвижимость и сельскохозяйственные угодья скоро передавались новым владельцам для более «подходящего» использования или приходили в упадок, как бы предвещая исчезновение тариката. Но, пока последователи суннитских тарикатов могли найти себе место – каким бы неудобным оно ни было – в рамках ныне управляемого государством традиционного суннитского ислама, алевиты находились в серой правовой зоне, где их вероисповедание, по сути, преследовалось по закону.
В результате власти пошли на уступки и прибегли к секуляризму, который стремился ослабить влияние ислама на политические, социальные и культурные области и ограничить сферу его контроля вопросами веры и богослужения, чтобы создать современную и национализированную версию этого института. Важно отметить, что турецкое правительство попыталось переосмыслить роль религии – в современном государстве она больше не определялась при рождении. Это был личный выбор, осознанно сделанный отдельными гражданами и не пересекающийся с общественной жизнью. Такие меры носили двоякий характер. В дополнение к юридическим маневрам, которые изменили распределение исполнительной власти, республиканское правительство активно присваивало и разрушало материальные основы для ее производства и выражения и пыталось упорядочить повседневные религиозные обряды. Сочетание этих двух стратегий привело к стиранию культурного ландшафта, сформированного религией и окружающими институтами. Первый процесс происходил в довольно абстрактной плоскости, но второй – донес главную мысль и показал все наглядно, внедрившись в структуру будничной жизни путем устранения или радикального изменения некоторых социальных и пространственных практик. По отдельности эти меры были незначительными, но охватывали большую территорию, происходили повсеместно и влияли на жизненные циклы близких – словом, они касались каждого.
В этой главе внимание уделялось присвоению вакфов, закрытию текие и завий и запрету на ношение религиозных нарядов и аксессуаров в общественных местах, которые стали частью более широкого процесса отмены ислама и уничтожения территорий и обрядов, способствовавших его возрождению. Однако в период между 1923 годом и переходом Турции к многопартийному правлению в 1946-м, которое ослабило ограничения на свободу вероисповедания, возникло несколько других политических мер и законов, направленных на ослабление влияния религии на общество. К ним относится, например, требование о том, чтобы пять ежедневных азанов (призывов к молитве) исполнялись на турецком, а не на арабском языке, языке оригинала, что оказало сильное влияние на звуковую составляющую деревень и городов, на переход с арабского алфавита на латинский (считалось, что последний подходил турецкому больше) и способствовало повышению уровня грамотности. Однако новые меры изменили облик городов и существенно ограничили доступ к истории даже недавних событий османской истории. Для широких слоев населения официальные заявления и политика оставались довольно непонятными, если не сбивающими с толку. Ни разу лидеры националистов четко не объяснили изменения и противоречия в подходе к народной религии. Руководство интересовала выгода, и ни при каких обстоятельствах оно не поднимало такие опасные темы для обсуждения. Поскольку более широкий культурный и политический курс государства оставался неясным для общества, то же самое касалось и взаимосвязи между закрытием местных святынь и более масштабными национальными интересами, поэтому еще многие последующие десятилетия людей не покидало чувство обиды и разочарования.