Суть диспута заключалась в следующем.
Пирр утверждал, что признание двух воль разделяет человека и Бога во Христе. Максим возражал, что если их не разделяют две природы, то не разделят и две воли.
Пирр говорил, что если во Христе есть две воли, то, значит, у Него и два лица. Максим ссылался на Троицу, которая имеет три лица, но одну природу и одну волю. Значит, воля относится не к лицу, а к природе. В Христе две природы, значит, и воли две, а лицо одно.
Пирр: если воля определяется не лицом, а природой, то она не свободна, потому что зависит от природы. Максим: то, что определяется природой, не обязательно должно быть несвободным. Бог благ по природе, но это не значит, что Он вынужден быть благим.
Пирр: если ипостась Христа единая, но сложная, то почему бы не допустить в Нем единую, но сложную волю? Максим: воля относится к категории вещей, которые не могут быть сложными.
Пирр предложил не разжигать раздоров и не рассуждать о воле вообще. Максим: догматы требуют разъяснения.
Пирр: у отцов и на соборах не говорится о двух волях. Максим: зато говорится о двух полных природах. Но человеческая природа не была бы полной, если бы лишилась воли. Раскаленный меч и режет, и жжет. Две природы, огонь и железо, и два действия — в одном мече.
Важную роль в сопротивлении иконоборчеству играл психологический момент. Человеку свойственно считать, что образ содержит в себе частицу сути того, что он изображает. Поэтому, оскорбляя изображения, неизбежно оскорбляют и тех. кто на них изображен. Когда иконокласты плевали и попирали ногами изображения Христа, святых и Богоматери, рубили их, резали, сжигали, то вопреки всем теориям это выглядело так, словно они кощунственно издевались над Самим Христом, Богородицей, святыми. Стараясь изобразить это наглядно, св. Стефан показал Константину монету с профилем императора и спросил: «Какого наказания достоин я буду, если эту монету с изображением императора брошу на землю и стану топтать? Отсюда и ты можешь видеть, какого наказания заслуживают те, кто Христа и Его Святую Матерь оскорбляют на иконах». На Седьмом Вселенском соборе один из раскаявшихся иконоборцев, Феодосий Амморийский, говорил: «Если царским портретам и фигурам, отправляемым в села и города, навстречу выходит народ со свечами и кадильницами, оказывая почтение не изображению на облитой воском доске, но самому императору, то насколько более следует изображать икону Спасителя, Его Матери и святых!» Иоанн Дамаскин цитировал слова Василия Великого: «Честь, воздаваемая образу, восходит к Первообразу», а Феодор Студит упрекал иконоборцев в двойных стандартах, утверждая, что они сами себе противоречат, когда воспринимают икону в отрыве от того, что на ней изображено: «Изображение человека именуют человеком, быка — быком, верблюда — верблюдом, и вообще по имени изображаемого именуют изображение, — икону же Христа Бога Господа, Богоматери или кого-либо из святых никак не допускают называть их именами, ни даже в переносном смысле, а просто говорят «икона», не прибавляя чья, чтобы, как думается им, не погрешить». По мнению Феодора, «поклонение или непоклонение образу падает и на Первообраз и, если иконою изображен Господь, — на Господа».
В православном богословии эта двойственность проявлялась с другой стороны. Почитатели икон подчеркивали, что икона только символически изображает Богочеловека во Христе, она не является и не может быть вторым воплощением Христа, поэтому не претендует на то, чтобы являть в себе Его человеческую и божественную природу. Однако, разъясняя смысл и назначение икон, они приходили к выводу, что на иконах изображается не человек Христос, а ипостась Христос, то есть Богочеловек в обеих Своих природах, земной и небесной. Получалось, что икона содержит не только человеческое изображение, но нечто и от божественной самой сущности Христа, а значит, заслуживает поклонения не просто как символ и напоминание о Боге, но как нечто, причастное самому Богу. Незримая небесная часть иконы, конечно, должна восприниматься не телесными очами, а верующим духом, но все-таки она содержится в самой иконе: это «божественная энергия», которая изливается на смотрящего через материальное посредство иконописного образа. Таким образом, икона — только посредник, но посредник такого рода, что его нельзя совсем отделить от того, что он передает: ведь он не мог бы передавать божественное, если бы не был обожен сам.