В церковном разрыве, произошедшем в XI веке, хорошо видна вина как Запада, так и Востока. На протяжении многих столетий Восточная церковь потворствовала Риму своим бездействием, попустительством и близорукостью. Полностью уйдя в собственные догматические споры, в Константинополе словно не замечали, что происходит на Западе. Церковная жизнь латинян не входила в сферу интересов византийцев, они в нее не вмешивались, ничего о ней не знали и не хотели знать. Во время пелагианских споров сторонники Пелагия пытались заручиться поддержкой Востока против папы, но не встретили сочувствия. Церкви Галлии и Африки долго боролись с папством, но ни разу не получили поддержки со стороны Востока. Западные христиане привыкли считать, что все вопросы решаются только в Риме, а ромеи остаются в стороне. Своим безразличием Восточная церковь укрепляла папскую власть.
Рим, наоборот, активно вмешивался в восточные споры и шаг за шагом завоевывал свои права. Претензии пап обнаружились очень рано, но в Византии на них не обращали внимания. Рим неоднократно ясно и четко говорил, что претендует на высшую власть в Церкви, но не только не получал твердого отпора, но даже не видел серьезной реакции на свои претензии: все тонуло в каком-то болоте. Пока папы настойчиво и упорно проталкивали свою мысль, на Востоке извинялись, заискивали и уклонялись. В папском Риме молчание Востока воспринималось как знак согласия. Когда Восточная церковь наконец опомнилась, было уже поздно: Запад стал единым целым, а авторитет пап — вековой традицией. До разделения Церквей остался один шаг.
Расколу способствовали и внешние условия, сложившиеся в Церкви. Рим объединил практически всю Западную империю. Это была огромная территория, замкнутая на собственных интересах. Там проходили свои соборы, решались местные вопросы. Восточная церковь была раздроблена на несколько патриархий, и Константинополь постепенно терял над ними контроль, не только из-за церковных, но и политических причин. Завоевание Египта и Сирии арабами, нашествие турок, несторианские и монофизитские расколы оторвали от Восточной церкви миллионы верующих. Она все больше слабела, тогда как Западная церковь — крепла.
Однако, слабея, Восточная церковь консолидировалась. Постепенно епископ Константинополя стал на Востоке таким же папой, как епископ Рима на Западе. Отпадение Александрии и Антиохии сделало константинопольского архиерея единственным реальным патриархом. Вся власть над Восточной церковью сосредоточилась в его руках, так же как вся власть над Западной — в руках папы. В «Исагоге», созданном при Василии 1, о патриархе говорилось как об «одушевленном образе Христове, в себе самом являющем истину», — это очень похоже на то, как думали и говорили о себе папы. Патриарх почитался главой Церкви, как и царь — главой государства. Запад и Восток образовали две замкнутые и самостоятельные половины, каждая со своим государем и своим папой. Оставалось только оформить это разделение.
После Фотия отношения между Западной и Восточной церквями были случайными и эпизодическими. В 1009 году папой стал священник Петр Боккадипорко. Из скромности он не захотел взять имя Петра II и назвался Сергием IV, введя обычай менять имя при избрании на римскую кафедру. В своем послании к Церквям Сергий включил в Символ веры филиокве, ставшее для Запада традиционным и привычным. В Константинополе немедленно вычеркнули Сергия из диптихов, и больше ни один римский папа никогда там не появлялся.
При Василии Болгаробойце и патриархе Евстафии возник проект разделения церковной власти между римским папой и константинопольским патриархом. В Рим к папе Иоанну XIX было направлено посольство с предложением сделать римского понтифика главой Западной церкви, а греческого патриарха — Восточной. Это был разумный выход, и Иоанн уже склонялся с соглашению, но протесты клюнийских монахов заставили его передумать. Было решено, что, в отличие от земных царств, «владение святого Петра неделимо» и в мире не может существовать два вселенских первосвященника.
В начале XI века интересы Западной и Восточной церквей пересеклись в Южной Италии, отобранной у Рима еще Львом Исавром. Энергичный папа Лев IX старался восстановить здесь свое влияние. Под его влиянием во многих греческих храмах Италии евхаристию стали совершать по западному образцу, на пресном хлебе. Греков это возмущало. Во времена ранней Церкви и первых пап подобный вопрос, скорей всего, решился бы мирно, в духе любви и терпимости, как это было с разногласиями по поводу дня празднования Пасхи. Но в XI веке атмосфера в Церкви стала уже совсем другой.
Лев IX неустанно боролся за чистоту церковной жизни и прилагал много сил, разъезжая по епархиям Европы и снимая плохих епископов. В миру его звали Бруно Эгисхейм-Дагбургский, он был епископом Тулльским (в Лотарингии) и приходился родственником германскому императору Генриху III. Когда Генрих решил сделать его патриархом, Лев долго отказывался и согласился лишь при условии, что его назначение одобрит римский клир и что в помощь ему дадут его друга и соратника, клюнийского монаха Гильдебранда. В Рим оба пришли с видом кающихся грешников: босиком, облачившись во власяницы и посыпав голову пеплом.
Лев и Гильдебранд были убеждены, что во главе Церкви должен стоять только один, никому не подвластный и непогрешимый владыка, святой праведник, наделенный мистической властью апостола Петра. Гильдебранд написал специальный трактат «Dictatus рарае» («Папский диктат»), где эта идея была выражена просто и ясно. «Только римский первосвященник может быть называем вселенским. Его имя едино в мире. Только он может низлагать епископов и вновь возвращать им сан. Только он может издавать новые законы, соединять или делить епархии. Без его повеления никакой собор не может называться всеобщим. Он не может быть судим никем. Никто не может осудить того, кто апеллирует на приговор к апостольскому престолу. Важные дела каждой церкви должны подлежать его решению. Римская церковь никогда не ошибалась и никогда не впадет в ошибку. Римский первосвященник имеет право низлагать императоров. Он может освобождать подданных от клятвы верности неправедным государям».
Оба соратника, Лев и Гильдебранд, старались соответствовать этому идеалу. В Реймсе Лев поставил в алтаре гроб с мощами святого Ремигия, крестившего первого короля франков Хлодвига, и заставил каждого епископа поклясться, что тот не виновен в симонии. Папа пытался защищать простых христиан от притеснений феодалов. Особое внимание он уделял Южной Италии, все еще находившейся под юрисдикцией Византии и страдавшей от набегов норманнов. В конце концов Лев собрал армию и пошел воевать с захватчиками, но в битве при Чивиате (1053 год) потерпел поражение и попал в плен.
Как раз в это время из Константинополя пришло послание, которое послужило началом к решающему конфликту.
Начало делу положил патриарх Михаил Кируларий, возглавлявший Константинопольскую церковь. Он происходил из знатной семьи, но за участие в заговоре против Михаила IV был насильно пострижен в монахи. Имея хорошее образование и твердый характер, он понравился Константину Мономаху, и царь решил сделать его патриархом.
Современники описывали Кирулария как практичного, умного, честного, но упрямого и злопамятного человека. Подобно папе Льву, свое патриаршество он ставил выше императорского трона и часто конфликтовал с басилевсами, настаивая на том, что небесная власть выше земной. Он не побоялся защитить главаря мятежников Льва Торника, восставшего против Константина Мономаха. Но когда сам Мономах, всеми покинутый, умирал в одиночестве, патриарх до последней минуты оставался у смертного одра и старался его утешить.
Кируларий ревностно заботился о чистоте веры и боролся со всеми отклонениями как в обрядовой, так и в вероучительной сфере христианства. К Римской церкви он относился резко отрицательно и, возможно, заранее подготовил ничем не спровоцированный конфликт, улучшив момент, когда дела у Рима были особенно плохи.
Поводом послужил западный обычай совершать евхаристию на пресном хлебе — опресноках (по-гречески он назывался «азима»), а не квасном («артос»). Такой же обычай существовал в некоторых восточных церквях, например в Армянской, и все шире распространялся в южных районах Италии, где было сильно влияние Рима. Эта незначительная, казалось бы, деталь, толковалась богословами в очень широком смысле и влекла за собой длинную Цепочку взаимных обвинений, которыми издавна обменивались Рим и Константинополь.
Кируларий решил положить этому конец. Он отлучил от Церкви византийского правителя Южной Италии Аргира за то, что тот допустил причащение на опресноках, и закрыл в Константинополе все латинские храмы и монастыри, которые посещали послы, путешественники, купцы и норманны-гвардейцы. В одном из храмов уполномоченный патриарха даже опрокинул блюда с хлебом причастия и растоптал ногами — на том основании, что пресный хлеб не может быть даром евхаристии.
Об обычаях латинян
Из письма Кирулария Петру Антиохийскому: «Не только они принимают людей, которые вкушают пресный хлеб, но и иногда и сами совершают Божественные Тайны с опресноками. Кроме того, они запрещают брак священников: женатые не могут получать достоинство священства, но те, кто стремятся к рукоположению, должны оставаться безбрачными... Епископы носят перстни на пальцах, как будто бы они берут себе в жены церкви; они утверждают, что носят их как залог. Они принимают участие в сражениях и оскверняют свои руки в крови: они отнимают у других душу и теряют собственную. До нас дошли слухи, что во время святого крещения они крестят одним погружением, призывая имя Отца и Сына и Святого Духа. Более того, они наполняют рты новокрещаемых солью. Они запрещают почитание мощей святых, а некоторые из них исключают почитание святых образов. Они не почитают среди святых наших великих святых отцов, учителей и святителей — я имею в виду Григория Богослова, великого Василия и божественного Златоуста — и не принимают их учение во всей его полноте...»
Одновременно Кируларий поручил болгарскому архиепископу Льву Орхидскому написать послание против латинян. В нем упоминались некоторые отступления от церковных правил: пост в субботу, поедание удавленины и, конечно, евхаристия на опресноках. Пресный хлеб, писал архиепископ, «ничем не отличается от бездушного камня и кирпичной глины», а квасной хлеб «жив, одушевлен и дает теплоту». Употребление опресноков — пережиток иудейства и не подобает христианам, сменившим древнее еврейское священство на новое, по «чину Мелхиседекову» (Мелхиседек — ветхозаветный священник, считавшийся прообразом Христа). Письмо было написано с утонченной византийской вежливостью: перечисленные заблуждения объявлялись происками варваров и иудеев, папа Лев именовался «самым почтеннейшим», а франки «людьми Божьими», — но суть дела от этого не менялась. Греческое коварство проявилось и в том, что послание было направлено не самому папе, а одному из его епископов, Иоанну Транийскому, с тем чтобы тот сам довел его до сведения других епископов и священников, включая «достопочтеннейшего папу». Кардинал Гумберт, правая рука папы, перевел письмо на латинский и показал его Льву, находившемуся в плену у норманнов.
Лев написал длинный ответ Кируларию, требуя уважения к первопрестольной Церкви. «Вот уже почти 1020 лет прошло с тех пор, как пострадал Спаситель, и неужели вы думаете, что только теперь от вас Римская церковь должна учиться, как совершать евхаристию?» Он снова перечислил все причины, по которым римский епископ является непререкаемым авторитетом и главой христиан. «Никто не может отрицать, — заключал папа, — что как крюком управляется вся дверь, так Петром и его преемниками определяется порядок и устройство всей Церкви. И как крюк водит и отводит дверь, сам оставаясь неподвижным, так и Петр и его преемники имеют право свободно произносить суд о всякой Церкви, и никто отнюдь не должен возмущать или колебать их состояния; ибо высшая кафедра ни от кого не судится». Упоминался здесь и поддельный «дар Константина», благодаря которому папы якобы стали не только первосвященниками, но и царями. Что касается Константинопольской церкви, то, по мнению Льва, она запятнала себя ересями, непослушанием папе и избранием в патриархи женщины. Сама по себе она не имела бы никакого авторитета и никаких прав, если бы Римская церковь, как чадолюбивая мать, не поставила бы ее на второе место.
Восточная папесса
Параллельно легенде о папессе Иоанне на Западе существовала история о женщине-патриархе на Востоке. В Салернской хронике рассказано, что один константинопольский патриарх, любивший свою племянницу, держал ее у себя под видом евнуха. Перед смертью он назначил ее своим преемником, и она в мужском обличье заняла патриарший престол. Когда дьявол рассказал об этом беневентскому князю Арихиду, тот написал письмо в Константинополь, и обманщица была разоблачена.
Читайте в приложении: Подделка тысячелетия — «Дар Константина»
Несмотря на эти трения, ни Лев, ни император Константин Мономах не хотели всерьез ссориться друг с другом. Норманны в лице могущественного Робера Гвискара, захватившего Сицилию и часть Италии, были опасным врагом как для Запада, так и для Востока. Папа решил уладить разногласил с Византией и, списавшись с Мономахом, отправил в Константинополь делегацию во главе с кардиналом Гумбертом.
Трудно было найти менее подходящую кандидатуру для ведения мирных переговоров. Гумберт имел гордый и вспыльчивый характер, сдобренный изрядной долей высокомерия и чем-то напоминавший натуру самого Кирулария. «Это был человек в высшей степени страстный, охотник до распрей, и притом истый поборник преимуществ Римской кафедры», — описывал его хронист. Уроженец Бургундии, он с детства воспитывался в монастыре, получил хорошее образование и сделал быструю церковную карьеру, став вначале архиепископом Сицилии, а затем кардиналом и епископом Сильва-Кандидским. Гумберт был ближайшим советником папы Льва и принадлежал к партии церковных реформаторов, в которую входили друг папы Гильдебранд и многие авторитетные епископы, связанные с клюнийской конгрегацией.
Кардинал оказался в городе Трани как раз в тот момент, когда местный епископ Иоанн получил послание от Льва Охридского. Гумберт активно участвовал в переписке Рима с представителями Восточной церкви и императором Константином Мономахом. Особенно острой была его полемика с игуменом Студийского монастыря Никитой Стифатом, которую оба вели напористо и грубо, в оскорбительном тоне и не стесняясь в выражениях. Гумберт говорил, что монах Стифат занимается не своим делом и вместо того, чтобы умерщвлять плоть в монастыре, лает, подобно псу, на Римскую церковь. Это не монах, а Эпикур, ему место не в монастыре, а в публичном доме. Речь кардинала пестрила такими выражениями, как «собака», «циник»», «глупец», «проклятый», «знаменосец чумного учения и дьявольского внушения», «ты глупей осла» и «молчи, дурак».
В начале 1054 года по поручению папы Гумберт отправился в Константинополь во главе посольства, в которое помимо него входили два высокопоставленных лица: епископ Петр Амальфийский и диакон-кардинал Фридрих Лотарингский. Они везли с собой два письма от папы: одно, почтительное и сравнительно мягкое, для императора и второе, грубое и резкое, для патриарха. Мономаху папа писал с похвалой, сравнивая его с Константином Великим, но открыто ругал патриарха и предупреждал, что, если тот останется на кафедре, папа порвет с ним отношения. «Если патриарх пребудет упорен, то есть не подчинится папской воле, то невозможен будет мир между нами». Самого Кирулария папа попросту отчитывал, обвиняя его в гордыне и желании захватить власть над Восточной церковью, вместо того чтобы смиренно подчиниться Риму. «Римская церковь такова, что если какая-либо нация на земле по гордости не согласна с ней в чем-либо, то подобная церковь перестает называться и считаться церковью, — она ничто. Это будет уже какое-то сборище еретиков, собрание схизматиков, синагога сатаны». Никакого намека на возможность компромисса здесь не было: либо признавай власть папы, либо будь схизматиком и еретиком.
Когда трое легатов прибыли в Константинополь, Мономах принял их с почетом и поселил в императорском дворце. Отношение басилевса к посланцам Льва было дружелюбным и благосклонным: он ожидал быстрого разрешения всех вопросов и установления взаимовыгодного союза с Римской церковью. Легатам был устроен торжественный прием у императора, на котором присутствовал и Кируларий. Позже патриарх рассказывал, что был неприятно поражен гордым и надменным видом латинян, которые не только ему не поклонились, но даже не посмотрели в его сторону. Еще хуже они вели себя на приеме у самого патриарха в Студийском монастыре: Гумберт просто молча сунул ему письмо папы и удалился.
Прочитав письмо, Кируларий заподозрил — реально или для виду, — что оно поддельное и что печати на нем нарушены. Он прекратил общение с легатами, объявив их самозванцами, которые сами написали письмо и прибыли без ведома папы. Положение стало еще более двусмысленным, когда до Константинополя дошло известие, что папа Лев IX умер. Этим легаты лишались своих полномочий, поскольку не могли представлять покойного папу, а новый, Виктор II, был избран только через год.
Но Константина Мономаха, несмотря ни на что, продолжала преследовать идея союза с Римом. Он был готов даже созвать собор в Константинополе и отлучить Кирулария, чтобы восстановить мир с Западной церковью. Его останавливал только страх, что это может вызвать возмущение среди священства. Стараясь смягчить напряжение, Мономах устроил диспут в Студийском монастыре, на который пригласил Гумберта и его давнего противника Никиту Стифата. По словам самого Гумберта, Никита признал свою неправоту и сжег написанное им сочинение против латинян.
Однако дело не двигалось с мертвой точки. Кируларий продолжал игнорировать послов, и раздраженный Гумберт решил действовать. «И вот папские легаты, — сообщал епископ Арсений, — наскучив сопротивлением патриарха, как они говорили, решаются на самый наглый поступок. 15 июля они вошли в Софийскую церковь и, когда клир готовился к служению в третий час дня в субботу, положили на главный престол грамоту отлучения на виду присутствующих клира и народа». В присутствии стоявших здесь же императора и патриарха они объявили анафему всякому, «кто упорно станет противиться вере святого римского и апостольского престола и его жертвоприношению».
В храме началось замешательство. Иподиаконы попытались вернуть грамоту легатам, но те отказались и вышли из храма, отряхнув прах со своих ног и возгласив напоследок: «Пусть судит Бог!» Бумага оказалась на полу, кто-то ее поднял, документ стал ходить по рукам и, наконец, попал к патриарху, который распорядился перевести его на греческий язык и представить императору.
Константин Мономах не нашел ничего лучше, как возложить всю вину, во-цервых, на переводчиков грамоты и, во-вторых, на иноземных противников Византии и их местных приспешников, которых он назвал «партией Аргира». «Что касается иноземцев, то над ними не имеем власти; виновных же после наказания отправляем к вашему святейшеству, дабы чрез них и другие научились, как опасна подобная болтовня. Грамоту же после анафематствования тем, кто принимал участие в совете, кто писал и возлагал на престол и кто имел хотя бы маленькое сведение об этом, сжечь публично. Царство мое (так именовал себя император) отдало приказ заключить под стражу вестарха, зятя Аргира, и веста, его сына, дабы они, содержась в темнице, испытали мучения за это дело». Вопреки распоряжению басилевса грамота была не сожжена, а помещена в архив, и текст ее сохранился до сих пор.
Легаты уже отчалили от берега, когда патриарх неожиданно попросил их вернуться и встретиться для беседы. Снова забрезжила возможность примирения. Легаты вернулись в Константинополь, но обещанная встреча не состоялась по неизвестным причинам. Говорили, что послы потребовали присутствия императора в сопровождении охраны, а Кирулария это испугало, потому что он боялся гнева Мономаха. И легаты снова уплыли.
Через пять дней Кируларий созвал небольшой собор из двух архиепископов, двенадцати митрополитов и семи епископов. Все три легата были отлучены за «недостойное поведение в храме». О филиокве и целибате на соборе упоминалось только как о достойной сожаления практике, которой придерживаются некоторые из латинских церквей.
Читайте в приложении: Грамота отлучения