На протяжении нескольких столетий богословские споры велись вокруг сложных догматических вопросов, смысл которых был понятен только немногим ученым мужам из церковной верхушки. Остальная паства традиционно шла за своими пастырями, принимая то учение, которого придерживался их епископ.
С иконоборством получилось иначе. Почитание икон было древним постановлением, понятным каждому и затрагивавшим всех христиан без исключения. Именно поэтому иконоборческое движение проходило с таким накалом, вызвало столько жарких, подчас кровавых стычек и впоследствии так пристрастно — в сплошных черных красках — толковалось его противниками.
Православные источники рисуют иконоборцев (по-гречески их называли иконокластами, а почитателей икон — иконодулами) как вандалов, грубых варваров, которые уничтожали книги и сжигали школы вместе с учителями. Им приписывали всевозможные ереси, говорили, что, отвергнув иконы, они хотели привлечь на свою сторону мусульман, что какие-то евреи-волхвы взяли с них клятву уничтожить иконы, пообещав взамен долгое царствование.
На самом деле иконоборство началось как раз под знаменем просвещения. Это был как бы ранний, неуклюжий византийский вариант будущего Ренессанса. Лев III Исавр, основатель исаврийской династии и зачинатель иконоборства, искренне думал, что борется с суевериями, предрассудками и мракобесием, опираясь на разум и здравый смысл. Иконоборцы были настроены не только против икон, но и вообще против Церкви, особенно монашества. Они считали монахов темными и отсталыми людьми, «ходячим мраком», «ничего не помнящими». Вместо того чтобы участвовать в жизни государства, работать, учиться, строить, воевать, эти, по их мнению, бездельники запирались в своих кельях, не принося стране никакой пользы. Иконоборцы хотели видеть государство светским и противопоставляли себя Церкви не только идеологически, но и в повседневной жизни. При дворе императоров-иконоборцев считалось хорошим тоном кутить, сквернословить, брить бороду, а люди религиозные, наоборот, вызывали подозрение. Недаром позже этот подход нашел полное понимание у Петра I, которому иконоборцы были очень близки по духу и своим задачам. Русский император считал, что церковники и монахи сильно ослабили византийское государство и сделали его уязвимым для арабов.
Как светское и антицерковное течение, иконоборство было реакцией на слишком тесное слияние Церкви с государством. В VII–VIII веках высшие должности при дворе и даже в армии занимали священники и аскеты. Например, в 695 году на пост министра финансов был назначен затворник авва Феодот, который при сборе податей проявил такую жестокость, что в конце концов был убит разъяренным народом. В 715 году войсками на Родосе командовал диакон Иоанн, убитый собственными солдатами. Священники и епископы нередко участвовали в дворцовых заговорах и переворотах, свергая императоров.
Несмотря на такое слияние (или благодаря ему), государство в лице императоров не испытывало большой почтительности к вере. В 696 году константинопольский патриарх Каллиник был вынужден одобрить снос церкви Богородицы, на месте которой построили здание цирковой партии «голубых». Больше того, император потребовал от него прочитать молитву «на разрушение церкви», и, поскольку такой молитвы не существовало, патриарху пришлось что-то сымпровизировать. Храмы перестали быть убежищем для тех, кто пытался в них укрыться от властей: это древнее право, существовавшее еще в язычестве, грубо попиралось. Церковь вообще перестали уважать. К ней стали относиться как к еще одной политической партии, и часто не самой лучшей.
Наконец, сами иконы вызывали подозрения у многих богословов и епископов. Существовала определенная грань, до которой иконы дозволялись, но после которой становились вредными. Предполагалось, что икона должна быть чисто символической, а не представлять Иисуса, ангелов и тем более Бога Отца в виде каких-то реальных людей с определенными чертами лица, бородой, прической и т. д. Епифаний Кипрский, увидев однажды в храме холст с изображением человека, пришел в ужас, разорвал его на части и дал вместо него кусок чистой ткани. Марсельский епископ Серен, обнаружив, что его паства боготворит иконы, сорвал их со стен и выбросил из храма. В христианстве всегда был риск превращения икон в самостоятельный объект поклонения, то есть фактическое идолопоклонство, что временами и случалось. Иконы брали себе в духовники или крестные отцы, на них, как на престолах, совершали богослужение в домах, хлеб причастия клали на руки святых, изображенных на иконах, и т. д. Некоторые священники доходили до того, что соскабливали с икон краску и смешивали с кровью для причастия.
У иконоборства был еще один — внешнеполитический — аспект. Византию окружали ислам и христианские ереси, враждебно относившиеся к каким бы то ни было изображениям, особенно если речь шла о Божестве. Халиф Иезид II в 723 году приказал уничтожить все человеческие лица и фигуры на зданиях, улицах и площадях. Еретики павликиане, новациане, монтанисты и мессалиане, процветавшие как раз в тех местах, где жил будущий император Лев III Исавр, традиционно отрицали иконы. Монтанизм, одна из первых ересей христианства, еще существовавшая в VIII веке, тоже была настроена иконоборчески, хотя как раз Лев Исавр нанес монтанизму сокрушительный удар, издав указ о насильственном крещении иудеев и монтанистов. Евреи для виду его приняли, а монтанисты собрались в своем главном храме, заперлись и сожгли себя заживо.
Что касается павликиан, то они как две капли воды походили на прочие дуалистические секты, разделявшие мир пополам: на черное и белое, добро и зло, материю и дух, Бога и дьявола. Они возродили старую гностическую идею про демиурга, который сотворил земной мир, и Небесного Отца, спасающего верных от этого мира. Все видимое и внешнее казалось им вредным и ненужным, поэтому они отвергали храмы, иконы, кресты и крестное знамение, а также все церковные церемонии, чины и таинства, посты, монашество и аскетизм. Павликианами они себя называли в честь апостола Павла, поскольку видели свою цель в возвращении к апостольской простоте.
Павликианство получило большую популярность в Армении и Малой Азии, где у них одно время было даже свое государство, успешно воевавшее с Византией и вербовавшее себе новых сторонников. Самым известным из павликиан был их духовный лидер Сергий, человек безупречной моральной чистоты, принципиальный и добросердечный, пользовавшийся уважением даже у своих противников. Подражая апостолу Павлу, он жил трудами своих рук, работая плотником, и на практике показывал те христианские добродетели, которые часто только формально провозглашались в официальной Церкви. На фоне громоздкого византийского православия, почти до неразличимости сросшегося с государством, простой и честный Сергий действительно казался новым апостолом.
Императоры несколько раз устраивали карательные походы против павликиан. В середине IX века во время регентства Феодоры и правления Василия I было уничтожено около ста тысяч сторонников этого вероучения. Несмотря на репрессии, павликиане продолжали существовать до падения Византийской империи и даже после него, распространившись на Запад под именем богомилов, альбигойцев и катаров.
В отличие от павликиан, мессалиане или евхиты («молящиеся», на еврейском и греческом) были чисто монашеской сектой, возникшей еще в IV веке, то есть у самых истоков монашеского движения. Евхиты считали самым главным молитву как единственный способ спасения души, все остальное для них было вторично. По их учению, каждый человек рождался со злым демоном внутри и избавиться от него можно было только постоянной и усердной молитвой. Тогда демон уйдет, а на его место явится Святой Дух, который наполнит благодатью душу и тело человека. После этого человек уже не подвластен злу, ему не нужны ни таинства, ни аскетические подвиги, он просто живет в радостном единстве со Святым Духом. Евхиты проводили время в праздности, питались только милостыней, полагая, что труд отвлекает их от духовной жизни, и устраивали экстатические пляски, воплощавшие их мистическое соединение с Божеством. Они не старались афишировать свою веру и тайно существовали в монастырях под разными именами: энтузиастов, корефов, лампициан, адельфиан, маркионистов и т. д.
Во всех этих ересях, включая монтанистов и павликиан, было много сходного по настроению и взглядам: их оторванность от всего земного, апокалиптичность, крайний аскетизм, отвращение к материи и плоти (в том числе к любым внешним проявлениям религиозности — обрядам, церемониям, иконам, церковной иерархии), склонность к мистицизму и экстазу, нетерпимость, граничащая с фанатизмом, и в то же время подкупающая честность и простота. Люди такого склада существовали во все века, порождаемые ими течения сопровождали христианство как подземная река, то уходя вглубь, то снова пробиваясь на поверхность. Всегда в той или иной мере растворенные в ортодоксальной Церкви, они готовили в ней особую среду, благоприятную для иконоборства.
Все вместе это привело к тому, что у Льва III Исавра и гонителей икон оказалось много сторонников даже среди искренних ревнителей православия. Много было и таких, кто примкнул к иконоборству только потому, что оно шло от императоров.
Если бы Лев Исавр не пришел к власти, возможно, Византийская империя перестала существовать на 700 лет раньше. В 717 году, когда он взошел на престол, арабы собрали огромную армию и флот и осадили Константинополь с суши и с моря. Окажись на месте Льва менее храбрый и менее умелый полководец, дело почти наверняка кончилось бы взятием столицы. Но воинское мастерство Льва вместе с «греческим огнем» и необычайно холодной зимой заставило арабов позорно отступить после годовой осады, потеряв три четверти солдат и практически весь флот. Из двух с половиной тысяч кораблей домой вернулось всего пять.
Поражение было настолько страшным, что арабы долго не могли прийти в себя и только через двадцать лет предприняли новую попытку захватить империю. В 740 году состоялась решающая битва при Акронионе (в Малой Азии), где Лев III и его сын Константин Копроним наголову разбили арабские войска. После двух этих побед в Дамаске начались смуты, династия Омейядов пала, и нашествие арабов захлебнулось.
Сокрушив внешнего врага, Лев укрепил государство и изнутри. Путем умелых реформ он справился с охватившим страну кризисом и создал новую административную, экономическую и судебную систему, которая успешно функционировала на протяжении нескольких столетий. Лев был инициатором и составителем нового правового кодекса, так называемой «Эклоги» — сокращенного извлечения законов с внесенными в них исправлениями «в духе большего человеколюбия». Предварявший ее текст можно считать образцом гуманизма и государственной мудрости, особенно если учесть, что он был написан в VIII веке, когда на западе Европе царило еще глухое Средневековье. «Тех, кто поставлен исполнять законы, мы убеждаем воздерживаться от всех человеческих страстей, но от здравого смысла выносить решения. Не презирать нищего, не оставлять без обличения сильного, содеявшего неправду, чтобы не наружно и не на словах превозносить справедливость, а на деле предпочитать беззаконие и лихоимство, но напротив, когда в тяжбе участвуют две стороны — чтобы обе были поставлены в равные одна к другой отношения и чтобы столько именно было отнято у обидевшего, насколько окажется пострадавшим обиженный. Всячески желая положить конец мздоимству в суде, мы решили давать жалованье из нашего казначейства славнейшему квестору и всем служащим по судебным делам, дабы они ничего не брали с лица, у них судимого». Такие слова прозвучали бы вполне уместно и в наше время.
Но в церковной истории Лев III остался как одни из самых гнусных императоров, рядом с которым можно поставить разве что Диоклетиана. Он назывался Церковью «зловредным зверем», «христоборцем», «мучителем» и «демонским слугой». Исаврия, горная область в Малой Азии, откуда происходил его род, всегда считалась дикой и была известна своими разбойниками. Там издавна существовали иконоборческие секты, поэтому отрицание икон было для Льва вполне понятно. Похожих взглядов в то время придерживались и многие православные епископы. Даже эфесский митрополит Фома и помощник патриарха Германа Анастасий выступали против поклонения «рукотворным вещам». Понемногу и Лев пришел к выводу, что борьба с иконами — его священный долг.
В 726 году в Средиземном море произошло извержение вулкана, напугавшее византийцев своей силой, и Лев Исавр использовал это как повод, заявив, что народ прогневал Бога своим иконопочитанием. Он издал указ, предписывавший убрать иконы из церквей, и для примера послал чиновника Ювина убрать скульптурный образ Христа Поручителя с Халкопратийских врат в Константинополе (по легенде, его воздвиг один византийский купец, которого Иисус избавил от крупного долга, лично явившись его поручителем). Сразу же произошло первое столкновение с иконопочитателями. Собравшиеся на площади женщины просили Ювина не трогать образ, но тот, не слушая их, поднялся по лестнице и начал рубить фигуру Христа топором. Тогда разгневанные женщины опрокинули лестницу, схватили прутья и засекли Ювина до смерти. Вместе с ним погибло и несколько солдат. Император приказал схватить бунтовщиц и казнил девять человек, а на воротах вместо изображения Христа поставил простой крест с надписью: «Не терпя, чтобы Христос изображался в безгласном и бездыханном образе из землевидного материала, запрещенного в Писании, Лев с сыном юным Константином начертывает на вратах трисолнечный образ Креста — похвалу верных».
После указа Льва в провинции начались волнения. В Греции власть захватил узурпатор Косма, но был разбит преданными Льву войсками. В Италии, все еще политически зависевшей от Византии, Лев попытался устранить строптивого папу Григория II и поставить на его место другого, лояльного императору, но эта попытка провалилась. Против его преемника Григория III, проводившего ту же политику иконопочитания, Лев послал сильный флот, но тот погиб в море, разбросанный бурей.
Другим влиятельным защитником икон был богослов Иоанн Дамаскин. Он жил в Дамаске и служил при дворе халифа. Лев не мог добраться до него сам, но его люди подбросили письмо халифу, из которого следовало, что Иоанн готовился ему изменить. По легенде, разгневанный халиф отрубил руку Дамаскину, но тот помолился перед иконой Богоматери, и рука отросла.
Лев попытался заручиться хотя бы поддержкой константинопольского патриарха Германа. Тот сопротивлялся, сколько мог, а когда давление стало слишком сильным, отказался от сана патриарха. Его место занял Анастасий, согласившийся бороться с иконами. Узнав об этом, Герман пророчески бросил Анастасию: «Не спеши, еще успеешь попасть на ипподром». Ипподром в Константинополе часто бывал местом казни, где кончали свою жизнь неудачливые узурпаторы и государственные преступники.
Лев III Исавр вскоре умер. Его преемник Константин Ко-проним — по-гречески «Дерьмовый», буквально: «соименный дерьму»; это прозвище ему, разумеется, дали религиозные противники — в первое время был слишком занят военными и государственными делами, чтобы обращать внимание на Церковь. В самом начале правления престол у него отобрал зять Артавазд, который был иконопочитателем, и поэтому народ с радостью его поддержал. Константин бежал из города и был предан анафеме, патриарх Анастасий объявил его еретиком и поклялся, что сам слышал, как император называл Христа обычным человеком, а Богородицу — обычной женщиной. Происходило это будто бы так: Константин взял в руки кошелек, набитый золотом, и спросил, дорого ли он стоит. Когда ему ответили «дорого», он высыпал золото из кошелька и спросил, сколько тот стоит теперь. Ему ответили — ничего. «Вот так и Мария, — заявил царь, — пока имела в Себе Христа, была достойна чести. А как только родила Христа, ничем уже не отличается об обычных женщин».
Разошелся слух, что Константин Копроним умер. Однако его противники поторопились: Константин собрал войско и взял Константинополь. Артавазду выкололи глаза, а Анастасия с позором голым провезли по городу на осле и высекли, но оставили на кафедре.
Вернувшись к власти, Копроним вспомнил об иконоборстве только через двенадцать лет, когда умер патриарх Анастасий. Он созвал «вселенский» собор, на котором присутствовало 338 епископов, но не было глав высших церковных кафедр — Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима. На соборе избрали нового константинопольского патриарха, тоже Константина, и предали анафеме сторонников иконопо-читания, в том числе покойного патриарха Германа и Иоанна Дамаскина. Участники собора назвали императора тринадцатым апостолом и провозгласили: «Днесь спасение миру бысть, ибо ты, царь, искупил нас от идолов».
В оросе, итоговом документе собора, говорилось, что дьявол под видом исповедания христианского учения незаметно ввел идолослужение, то есть почитание икон. Но отцы собора рассмотрели вопрос о чествовании икон и решили, что иконы противоречат догмату о Лице Богочеловека Иисуса и поэтому отрицают решения всех шести соборов. Почему иконы противоречат догмату о Лице Иисуса? Потому что икона изображает Христа, но не может изобразить Его божественную сущность и показывает только человеческую, тем самым отрывая ее от Бога. Икона изображает Христа как человека, а не как Богочеловека.
Наконец, продолжал орос, нигде и никем не было сказано, что нужно чествовать иконы. Ни Христос, ни апостолы, ни соборы, ни отцы Церкви не говорили о почитании икон. Истинная икона Христа — это причастие, в котором хлеб и вино претворяются в Его плоть и кровь. А раз не нужны иконы вообще, то не нужны и иконы Богоматери и святых. К тому же изображение Богоматери и святых с помощью живописи, «низменного эллинского искусства», оскорбительно для святых и недостойно христиан.
В оросе приводились цитаты из Писания, которые можно было использовать против почитания икон. В заключение говорилось: «Всякая икона, сделанная из какого угодно вещества, а равно и писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, должна быть извергаема из христианских церквей. Она чужда им и заслуживает презрения». Тем, кто станет делать иконы, вешать их в церквях и домах или просто скрывать, объявлялась анафема. Разрешалось сохранить лишь церковные предметы с такими изображениями — при условии, что они нужны для службы. Завершался документ традиционным запрещением «сочинять новую веру».
Созванный Копронимом собор состоялся в 754 году и какое-то время считался Седьмым Вселенским. После этого император перешел к практическим шагам. Он потребовал от всех сограждан принести клятву, что они не будут поклоняться иконам. Клятву произносили на Евангелиях, кресте и евхаристических дарах.
Храмы начали очищать от икон. Вместо изображений со сценами из евангельских и ветхозаветных историй стены расписывали птицами и цветами. По отзывам современников, церкви стали похожи на «зеленную лавку и птичью выставку». Кроме цветочков, изображали охоту, театральные сцены, любимые басилевсом конские состязания. Из книг вырезали листы с иллюстрациями и заставками, иногда их просто сжигали целиком. В то же время иконоборцы не стремились последовательно уничтожать все иконы во всех церквях. Вопреки собственным взглядам они оставили мозаичные иконы не где-нибудь, а в главном храме Константинополя — церкви Св. Софии.
Борьба с иконами затрагивала и почитание мощей святых. Иконоборцы выступили против этого и уничтожили некоторые из мощей. Так, мощи мученицы Евфимии по приказу императора Константина бросили в море, а храм, где они хранились (тот самый, в котором проходил Халкидонский собор), превратили в военный арсенал.
Читайте в приложении: Психология иконоборчества
Неприличное прозвище «Дерьмовый» Константину дали православные христиане за то, что тот во время крещения испражнился в купели и как бы сам крестил себя дерьмом. Так эту историю излагает летописец Феофан, называвший Константина «всегубительным, кровожадным, лютейшим зверем, обратившим власть свою к насильствам и беззаконию, от самого нежного возраста жившим во всех душегубительных занятиях». По другой версии, Константин любил обмазываться лошадиным навозом, считая это приятным и полезным для здоровья. За любовь к лошадям он получил свое второе прозвище — Каваллин, то есть «Кобылятник».
Император по характеру и поведению был чем-то близок русскому императору Петру!. Он тоже устраивал пьяные оргии, на которых был свой «всешутейший папа» — монах-расстрига. Константин вообще был настроен против монахов и объявил жестокую войну монастырям. Его целью было целиком уничтожить монашество. Монахи составляли основную силу, выступавшую против запрета икон, тогда как высшая церковная власть, послушная императору, практически не сопротивлялась. Константин называл монахов идолопоклонниками и служителями тьмы и требовал, чтобы люди при встрече их не приветствовали, а осыпали бранью.
Монахи почти перестали появляться на улицах Константинополя. Монастыри начали переселяться в Италию и на территории, свободные от власти императора. Те, кто пытался сопротивляться императорской воле, беспощадно карались. Святой Стефан, подвижник, живший на горе возле Халкидона, бесстрашно обличал Константина и призывал к защите икон. Попытки уговорить его ни к чему не привели; Стефан был арестован и брошен в темницу вместе с другими иконо-дулами. Там почитатели икон подвергались пыткам, им отрезали носы, уши, руки, бороды поливали смолой и поджигали. Стефана обвинили в том, что он увещевает людей бросать семьи и дома и идти в монахи: теперь это стало преступлением. Казнь Стефана состоялась 28 ноября 785 года: утром его вытащили на улицу за веревку, привязанную к ноге, и поволокли по городу. Солдаты и чернь били его до тех пор, пока он не умер, но и мертвое тело продолжали таскать и избивать; даже дети, которых император приказал специально освободить от школьных занятий, бежали за трупом и бросали в него камни.
За Стефаном последовали другие жертвы. На ипподроме засекли до смерти монаха Андрея Каливита. Игумен Иоанн Мо-нагрский был казнен за то, что отказался наступить на икону Богоматери. Казнили также девятнадцать вельмож и военных, поддержавших Стефана.
Копроним тем временем изощрялся в изобретательности, придумывая, как обесчестить монашеский образ: на ипподром вывели монахов, заставив каждого из них держать за руку женщину. Народ, по замыслу императора, должен был их поносить и оплевывать. Правители провинций, подражая императору, превосходили его в жестокости. Так, управлявший Фракией Михаил Лахондракон приказал вывести всех монахов и монахинь на равнину близ Эфеса, где им было объявлено: кто хочет повиноваться императору, пусть наденет светлые одежды вместо черных и возьмет себе мужа или жену. Отказавшиеся были ослеплены и сосланы на Кипр.
Некоторые монастыри конфисковывались и превращались в военные казармы, другие просто разрушались. Монахов, если они занимали высокие должности в армии или правительстве (что было не редкостью), ссылали и казнили.
Патриарх Константин, тезка императора, старался умиротворить Копронима, ни в чем ему не противореча и выполняя все указания. Его церковная «икономия» дошла до последнего предела: украшенный венком, он участвовал на пирах императора, поедал мясо и слушал кифаредов. Однако все это не уберегло его от опалы. Кто-то донес, что Константин готовит возмущение против императора. Копроним лишил его сана и приказал подвергнуть пыткам, после которых он больше не мог ходить. Бывшего патриарха принесли на носилках в церковь и стали зачитывать против него обвинения. Зачитав очередной обвинительный пункт, секретарь бил его по лицу, а новый патриарх Никита смотрел на это, сидя на кафедре. Когда экзекуция закончилась, Никита произнес на своего предшественника анафему и вытолкал его из храма. Затем Константина отправили на ипподром, где на него плевала толпа, осыпая бранью. После всего этого его спросили, как он относится к вере и собору императора, и несчастный патриарх ответил, что одобряет и то, и другое. Ему сказали: это мы и хотели услышать из твоих мерзких уст; а теперь ступай в ад. Бывшему патриарху отрубили голову и бросили тело в ров.
Михаил Лахондракон продолжал свирепствовать в своей провинции. На Страстной неделе он напал на один из монастырей, выжег его дотла, а монахов избил и покалечил. Отобрав из них 38 человек, он запер их в банях и заживо засыпал землей. Оставшиеся монастыри со всем имуществом были проданы с аукциона, а вырученные деньги Михаил отправил в государственную казну. В конце концов в его провинции не осталось ни одного монаха. Копроним написал ему письмо с выражением благодарности.
В 775 году во время похода на болгар Константин Копроним умер, оплакиваемый обожавшей его армией. Сын Константина Лев IV Хазар придерживался политики невмешательства в дела религии и только в последний год царствования казнил нескольких придворных, обвинив их в почитании икон. После его смерти на престол взошла его супруга Ирина с сыном Константином — оба были ревностными иконопочитателями. На столичную кафедру избрали Тарасия, который заявил, что не станет патриархом, пока не соберется вселенский собор, чтобы объединить Константинопольскую церковь с восточными и западными церквями, от которых она отделилась из-за иконоборчества.
Многие епископы, замешанные в иконоборстве, выступили против нового собора, говоря, что нужно почитать предыдущий (то есть иконоборческий 754 года). Но угроза низложения со стороны Тарасия заставила их замолчать. Первое заседание собора было назначено на 7 августа 786 года. Однако накануне в городе вспыхнул солдатский бунт: армия, в которой было сильно почитание Константина Копронима, выступила против проведения собора. Несмотря на это, на следующее утро собор открылся, но ненадолго: взбунтовавшиеся солдаты, обнажив мечи, подступили к воротам Св. Софии и пригрозили перебить всех, кто там находится. Собор пришлось распустить. Только через месяц Ирина сумела обеспечить порядок в городе, под разными предлогами удалив из него войска и отобрав оружие у самых беспокойных.
Новый Седьмой Вселенский собор состоялся в 787 году, через 33 года после первого иконоборческого собора под тем же номером, объявленного теперь лжесобором, и проходил всего месяц, с 24 сентября по 23 октября. На нем присутствовало от 330 до 367 епископов, в том числе представители всех главных восточных Церквей и два папских легата, оба по имени Петр. Императора, вернее, императрицу представляли два чиновника, почти не вмешивавшиеся в ход собора.
Собор начался с вызова виновных в иконоборчестве епископов и назначения для них наказаний. Епископы вызывались в три приема, по мере возрастания их вины: сначала обсуждали поступки наименее запятнавших себя иерархов, затем более виновных и, наконец, самых отличившихся сторонников иконоборства. К последним отнесли одного человека — Григория Неокесарийского. Сознавая, что в иконоборческой смуте были замешаны очень многие представители Церкви и что мотивы для этого часто были скорее политическими, чем догматическими, отцы собора отнеслись к провинившимся необычно мягко — все три категории были приняты в церковное общение и оставлены в своем сане. Раскаяние многих из них выглядело очень сомнительным после всего, что они делали и говорили при императорах-иконоборцах. Но никаких отлучений, анафемствований, осуждений и низложений не последовало.
Решив вопрос о епископах, собор зачитал доказательства правильности иконопочитания, почерпнутые из Св. Писания и святых отцов, и предал иконоборцев анафеме. В числе прочего было сказано, что «искусство живописца (разумелись, конечно, иконописцы) есть занятие священное и совсем не таково, чтобы его осмеивать». Вообще следует почитать «всякое знание и художество как дарованные Богом ради славы Его». Был рассмотрен вопрос, следует ли иконы только лобызать, или еще и поклоняться (то есть кланяться) им. Решено, что и лобызать, и поклоняться, но не служить, «потому что поклонение есть выражение почтения, служить же нельзя никому, кроме Бога».
После этого было составлено опровержение ороса предыдущего собора и составлен новый орос. Об иконах было сказано: «Со всяким тщанием и осмотрительностью определяем: подобно изображению честного и животворящего Креста, полагать во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и сделанные из мозаики и из другого пригодного к этому вещества, иконы Господа и Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа, непорочной владычицы нашей Богородицы, также и честных ангелов и всех святых и преподобных мужей. Ибо чем чаще через изображение на иконах они бывают видимы, тем более взирающие на них побуждаются к воспоминанию о самих первообразах и к любви к ним... Ибо честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней. Осмеливающихся же иначе думать или учить или давать профанное употребление священным сосудам или монастырям постановляем, если это будут епископы или клирики — извергать из сана, если же монахи или миряне — отлучать от общения».
К этому времени Церковь уже настолько отвыкла от икон, что из восьми заседаний собора икону догадались принести только на пятое, да и то по предложению папских легатов.
Иконоборство на этом, однако, не закончилось. В большой степени это было движение скорее политическое, чем религиозное. Как только сменилась власть, сменилось и ее отношение к иконоборству.
По странному совпадению иконоборцами были выдающиеся императоры, любимые народом и войском (Лев Исавр, Константин Копроним). Об Ирине же, восстановившей иконопочитание, хорошо отзывались только сторонники почитания икон и то исключительно за сам факт восстановления. В остальном Ирина не отличалась большими нравственными достоинствами, что особенно проявилось в ее отношении к своему сыну Константину. Стремясь захватить власть, она много лет плела против него интриги и в конце концов свергла с престола. Константин был варварски ослеплен и вскоре умер. Позже Ирину лишил престола узурпатор Никофор, и она кончила дни в монастыре, где вела аскетическую жизнь и проявила большое благочестие, за что была канонизирована как святая.
Связывая себя с императорами и их политикой, Церковь становилась заложницей политических интриг. Характерна история с «прелюбодейным браком» сына Ирины Константина. Ирина заставила сына расторгнуть брачный договор с Ро-трудой, дочерью Карла Великого, и жениться на нелюбимой им Марии Амнийской. Через шесть лет брака Константин решил избавиться от своей жены, вынудив ее постричься в монахини, а сам женился на некой Феодоте. Патриарх Тарасий отказался одобрить и пострижение Марии, и венчание с Фео-дотой, но Константин пригрозил восстановить иконоборство, и Тарасий уступил, хотя и не стал, вопреки традиции, сам венчать императора. Впрочем, это было позволено сделать священнику Иосифу.
Поступок патриарха вызвал возмущение среди монашества, отвернувшегося от Тарасия и обвинившего его в «прелюбодейной ереси», то есть одобрении незаконного брака. В числе несогласных был и знаменитый игумен Студийского монастыря св. Феодор Студит. Феодор и его монахи раздули эту историю почти до апокалиптических размеров и Тарасия называли чуть ли не предтечей антихриста или самим антихристом. Говорили, что православие гибнет, задушенное еретиками, и всерьез решали вопрос, можно ли ночевать в чужих домах и принимать там пищу — ведь их хозяева могут оказаться еретиками; лучше уж переночевать у проверенного православного человека и запастись всем нужным на дорогу. Они даже придумали специальный шифр для переписки, где императора обозначали греческой буквой «сампи», а патриарха — «копой».
Преемник Ирины Никифор почитал иконы, но из государственных соображений ущемлял Церковь и монахов. Получалось то же самое, что с римскими императорами времен гонений на христиан: страшней всего для них оказывался тот, кто искренне заботился о государстве. Вместо «симфонии» выходило противоречие: чем больше благ император доставлял Церкви и монастырям, тем больше ущерба наносил империи, и наоборот. Сама Церковь не задумывалась о том, как разрастание ее богатств и монастырских угодий сказывается на армии и финансах, как ослабляет страну, открывает ее набегам врагов и в конечном счете губит то самое государство, на которое она опирается. Поэтому она часто восхваляла слабых и даже развращенных правителей вроде Ирины и Михаила Рангавы, одобряя их за то, что они следовали интересам Церкви, и пренебрегая тем, какой удар их правление наносит стране.
На пост патриарха император выбрал своего тезку Никифора, светского человека, занимавшего должность государственного секретаря. Тот показал себя достойным пастырем, но вызвал неудовольствие монахов и Феодора Студита тем, что оправдал священника Иосифа, венчавшего «прелюбодейный» брак Константина VI с Феодотой. Против императора вспыхнул заговор, в котором оказались замешаны многие епископы и монахи. Религия окончательно срослась с политикой, православие стало как бы правящей партией, а иконоборство — оппозицией. Заговор Никифор подавил, но вскоре погиб из-за своей скупости, наступив на те же грабли, что прежде император Маврикий: он отказался дать выкуп за плененных византийцев болгарскому вождю Круму. Это вызвало такую ненависть солдат, что, когда Никифор попал в засаду, они сами его убили и передали Круму, который с торжеством насадил голову басилевса на копье, а позже сделал из его черепа чашу.
Престол занял слабый и неуверенный в себе Михаил I Рангава, полностью отдавший себя в руки монахов. Феодор Студит стал при нем полновластным советником, во многом определявшим политику империи. Пользуясь своим авторитетом, он отговорил Михаила отменить уже заготовленный указ о смертной казни для павликиан. Другой его совет был гораздо менее удачным и стал для Михаила роковым. Болгары предложили мир с условием обмена перебежчиками. Под угрозой нового нашествия все, включая патриарха, одобрили этот план, но Феодор Студит настоял на том, чтобы Михаил продолжал войну, потому что многие из перебежчиков приняли христианство и передать их болгарам означало обречь христиан на мучения у язычников. В битве при Адрианополе византийцы потерпели сокрушительное поражение. В столице вспыхнули волнения, толпа вскрыла могилу Константина Ко-пронима, крича: «Восстань и помоги гибнущему государству!» Кто-то даже видел, как Константин восстал из гроба, сел на коня и поехал воевать с болгарами. В конце концов Михаила заставили отречься от престола и уйти в монахи, которых он так любил.
Императором стал Лев V Армянин. Он считал, что бедствия постигли империю за почитание икон: ведь правители-иконоборцы царствовали и умерли благополучно, а те, что поклонялись иконам, — кончили свою жизнь очень плохо. Лев Армянин поддержал солдат, которые на Рождество 814 года забросали камнями образ Христа над воротами императорского дворца. Патриарх Никифор пытался сопротивляться императору, но был вынужден отречься от сана и отправился в ссылку. Новым патриархом стал Феодот, необразованный, «бессловесный, скотоподобный и, кроме нечестия, ничего не знающий», как отзывался о нем летописец. Он собрал в храме Св. Софии собор, чтобы обсудить все тот же вопрос о почитании икон. Участники собора призвали на него сторонников иконопочитания, изорвали на них одежды, избили, анафемствовали и отправили в тюрьму. Софийский собор подтвердил решения иконоборческого собора 754 года, но в более мягкой форме: иконы не обязательно уничтожать, достаточно просто перевесить их повыше, чтобы не смущать народ. Начались новые гонения против почитателей икон, истязания и пытки. Игумены всех монастырей должны были дать клятву, что не будут учить почитать иконы. Феодора Студита посекли воловьими жилами и после пыток отправили в ссылку.
Письмо к папе
Во время иконоборческих гонений Феодор Студит написал несколько писем римскому папе Льву III, прося вмешаться и спасти православную веру: «Мы, смиренные, взываем к тебе: услышь, великая глава, и внемли тому, что устроил сатана». По письмам видно, что Феодор очень близко стоял к мнению о первенстве римской кафедры. Римского папу он называл «первопрестольным, главнейшим между патриархами, божественной главой всех глав». «К нему, — писал он, — следует обращаться за разрешением сомнительных и спорных вопросов, как делалось издревле и от начала по отеческому преданию, ибо там вер-ховнейшая из Церквей Божиих... По издревле установившемуся обычаю без его ведома нельзя составлять собора». Это именно то, на чем настаивали римские папы и из-за чего потом произошел раскол Церквей.
В 820 году Лев V Армянин был убит в результате переворота. Заговорщики, переодевшись в церковные одежды, ворвались в дворцовый храм во время службы, где император, гордившийся своим басом, с увлечением пел один из ирмосов. Увидев бунтовщиков, царь побежал в алтарь, а когда они бросились вслед за ним, поднял крест и стал молить о пощаде. Мятежники ответили: «Теперь время не пощады, а убийства», — и отрубили ему руку вместе с крестом, а затем и голову. Императором объявили начальника дворцовой стражи Михаила, который сидел в тюрьме по обвинению в измене: его освободили из камеры и посадили на трон прямо в кандалах.
Убийство Льва Армянина вызвало одобрение сторонников иконопочитания. Феодор Студит написал, что Господь истребил «новоявленного и великого дракона, опустошавшего великую часть вселенной, змия коварного и шипевшего богохульством, мерзость запустения, сосуд гнева». И только низложенный патриарх Никифор с грустью заметил: «Государство римское потеряло хотя нечестивого, но великого защитника».
Новый император Михаил Травл (по-гречески «заика») отказался обсуждать вопрос об иконопочитании. По его мнению, было «совершенно безразлично, почитать или не почитать иконы». Он ограничился тем, что возвратил из ссылки пострадавших монахов и епископов и обещал не преследовать их за веру. В ответ на настойчивые просьбы православных объявить обязательным почитание икон он заявил, что не собирается ни вводить новые догматы веры, ни изменять уже существующие. «Пусть каждый поступает, как ему угодно, не боясь никаких неприятностей и лишений. А мы в каком положении застали Церковь, в таком и оставим ее».
Религиозная терпимость Михаила, почти невероятная в то время, спасла его во время восстания Фомы Славянина. Этот самозванец объявил себя сыном императрицы Ирины и начал гражданскую войну под флагом борьбы за иконопочитание. Он использовал все возможные рычаги, какие могли привести его к победе: расположил к себе монашество, усыновив и сделав своим преемником монаха Анастасия; переманил на свою сторону рабов и крестьян, пообещав им свободу от помещиков; обратился за помощью к зарубежным противникам Византии. Халиф Харун ар-Рашид помог ему собрать войско из инородцев, ненавидевших греков (славян, армян, грузин, персов), а антиохийский патриарх короновал его как нового императора. Междоусобная война затопила страну кровью, и Константинополь был взят в осаду, которая продолжалась целый год. Но гуманная политика Михаила смягчила нравы и вызвала симпатию обеих противоборствующих сторон. Это был редкий случай, когда бунтарь и демагог, сделавший ставку на агрессивность и фанатизм, проиграл поборнику свободы и веротерпимости.
Феофил, сын Михаила, взошел на престол после смерти отца в 829 году. Это был человек крутого нрава, властный, деспотичный, не терпевший никаких противоречий и доходивший порой до самодурства. На смотринах невест он отверг красавицу Кассию только потому, что она посмела ему перечить: «уязвила его сердце словом», как пишет летописец. Кассии пришлось уйти в монастырь, а императрицей стала более покладистая Феодора. Всем подданным Феофил приказал стричься коротко и не носить длинных волос под страхом бичевания — чтобы походить на древних римлян. Это не мешало ему быть человеком религиозным и благочестивым; он даже писал песнопения для службы и сам их исполнял.
Придя к власти, Феофил первыми делом казнил заговорщиков, убивших Льва Армянина, несмотря на то что они привели к власти его отца. За борьбу с иконами он взялся так же крепко и решительно, как и за все свои дела: приказал уничтожать иконы и разрисовывать церкви птицами и зверями, а также распорядился убить всех живописцев, если они не захотят плевать на иконы и попирать их ногами. Знаменитому иконописцу Лазарю на ладони положили раскаленные железные пластины, чтобы он больше не мог писать иконы. Двум братьям Феодору и Феофану, проповедовавшим иконопочитание, басилевс велел вырезать на лбу издевательские стишки — по его словам, очень плохие, потому что хороших они не заслуживают. Уже перед смертью, заболев, он приказал казнить полководца Феофора, которого подозревал в заговоре, и скончался, держа его голову в руках.
После смерти Феофила его жена Феодора, унаследовав престол, попросила патриарха Мефодия не предавать анафеме ее мужа за иконоборчество и взамен пообещала вернуть иконы. Мефодий и созванный им собор дали ей письменное прощение души умершего императора. Феодора сдержала обещание, и 11 марта 843 года, в первое воскресенье Великого поста, состоялась торжественная процессия с несением икон между храмом Св. Софии и императорским дворцом. Тогда же было постановлено каждый год праздновать «сей святой и честной праздник», названный Торжеством Православия. На праздничном обеде после церемонии между Феодорой и Феофаном Начертанным — тем самым, на чьем лице Феофил «начертал» плохие стихи, — произошел неприятный инцидент: Феофан, указывая на свое изуродованное лицо, заявил: «За эти письмена я буду судиться с твоим мужем и царем перед нелицеприятным судилищем Божиим». Феодора в слезах бросилась к Мефодию: что же значит выданное им прощение, если царю придется отвечать за все сделанное на суде Божием? Патриарху пришлось ее успокаивать и заверять, что на Страшном суде у Феофила не будет никаких проблем.