Многое, задуманное Петром, было им лишь намечено или создано в своей основе, а развитие получило уже в эпоху Екатерины II. Так случилось и со школьным делом. Идея создания «нижних школ» возникла еще в 1714 году: по задумке Петра I все сословия (кроме крестьянского) должны были получить начальное образование в государственных школах— цифирных. Исполняя указ царя, в большие города начали свозить детей духовенства, дворянства, купечества, чтобы обучать «молодых ребяток» чтению, письму, цифири и началам геометрии. Если недоросль отказывался учиться или поступал в школу и не заканчивал ее, ему не разрешали жениться — таких неучей запрещали венчать в церкви. Школы размещали в архиерейских домах и монастырях и содержали за счет губернских доходов. Так царь намеревался распространить грамотность, не разделяя образование на духовное и светское. Можно сказать, цифирные школы были последней попыткой XVIII столетия объединить эти два типа обучения^{35}.

В дальнейшем их пути будут не раз пересекаться: так, часть начальных школ — церковно-приходские — будет принадлежать Священному Синоду, а в духовных семинариях до реформы 1867 года будут изучать медицину и сельское хозяйство, а после реформы — еще и педагогику. Да и само обучение в духовной семинарии первые четыре года повторяло в основном гимназический курс, и только последние два года посвящались исключительно богословским предметам. Поэтому неудивительно, что окончившие 4-й класс семинарии поступали в университеты — общеобразовательный уровень среднего гимназиста и среднего семинариста был приблизительно одинаков^{36}.

Но вернемся в XVIII столетие. Век цифирных или арифметических школ, на которые возлагал большие надежды Петр I, оказался короток — дети, оторванные от семьи и непривычные к новому распорядку, порой жестокому, убегали домой, к родителям. К тому же к 1721 году духовенство добилось, чтобы дети священников обучались дома или в греко-латинских школах, и цифирные школы были выведены из церковных помещений. Вскоре вышло разрешение обучать дома и детей дворян. Так что к середине XVIII века цифирные школы практически повсеместно исчезли.

К идее создания начальных школ для детей всех сословий вернутся уже во времена Екатерины II. В 1780 году императрица встретилась во время поездки по югу России с австрийским императором Иосифом II. Беседуя с одним из «просвещенных» монархов Европы, Екатерина узнала о школьной реформе, которая недавно была проведена в Австрийской империи. Императрица живо интересовалась подробностями реформы и даже изучала подаренные ей Иосифом школьные учебники. Император в самых лучших выражениях характеризовал автора реформы — австрийского подданного Ф. И. Янкович де Мириево, серба по происхождению, который немало «потрудился в устроении народных школ».

Вот его-то и решила Екатерина II пригласить в Россию для проведения школьной реформы. Выбор был сделан верный — Янкович добился хороших результатов в Австрии, он знал русский язык и по вероисповеданию был православным. Так в России началась одна из первых серьезных реформ образования.

В 1782 году по предложению Янковича в губернских городах создаются главные народные училища — в них учились пять лет, а в уездных — малые училища, рассчитанные на два года обучения. Программа в училищах предлагалась следующая: в начальных классах обучались чтению, письму, чистописанию, рисованию, арифметике, Священной истории и катехизису. В старших классах читали Евангелие, повторяли катехизис, изучали основы географии, истории, геометрии, естественной истории, архитектуры, механики и физики. Желающие продолжить обучение в гимназии и университете дополнительно могли изучать латинский язык; иностранные языки тоже изучали по выбору — в Иркутске, к примеру, китайский, в южных губерниях — греческий, в восточных — арабский.

Занятия в училищах проходили бесплатно (содержанием и хозяйственным управлением училищ занимались приказы общественного призрения), поэтому недостатка желающих поступить в новые заведения не было. В конце XVIII века по стране уже насчитывалось 288 училищ, то есть больше, чем в половине российских городов, и обучалось в них почти 22000 мальчиков и девочек, в основном из городских сословии — мещанства, купечества, разночинцев^{37}.

Народные училища можно смело назвать инновационной школой XVIII века. Во-первых, детей теперь набирали в школу не круглогодично, как раньше, а два раза в год. Это новшество позволяло учить каждого не по индивидуальному плану, но использовать классно-урочную форму, которую так усиленно насаждал Ломоносов. Во-вторых, занятия проходили не с утра до вечера, но по единому распорядку — с 8 до 11 утром и с 2 до 4 днем зимой, летом с 7 до 10 и с 2 до 5 дня. Начинались и заканчивались уроки молитвой, мальчики и девочки учились вместе, но в классах сидели порознь, и учитель должен был следить за тем, чтобы домой они тоже уходили врозь.

Сечь учеников в новой школе запрещалось, но телесные наказания все же применялись. На ребенка из дворянской семьи, для которого приглашали учителя домой, одно лишь посещение народного училища могло произвести самое отталкивающее впечатление. Вот каким увидел урок арифметики в народном училище Уфы юный Сергей Аксаков: «Половина скамеек была занята мальчиками разных возрастов; перед ними лежали на столах тетрадки, книжки и аспидные доски; ученики были пребольшие, превысокие и очень маленькие, многие в одних рубашках, а многие одетые, как нищие... Вдруг Матвей Васильевич заговорил таким сердитым голосом, какого у него никогда не было, и с каким-то напевом: «Не знаешь? На колени!» — и мальчик, стоявший у доски, очень спокойно положил на стол мел и грязную тряпицу и стал на колени позади доски, где уже стояло трое мальчиков, которых я сначала не заметил и которые были очень веселы; когда учитель оборачивался к ним спиной, они начинали возиться и драться... Матвей Васильевич отмечал в списке, кого нет, приговаривая иногда: «В третий раз нет, в четвертый нет — так розги!» Я оцепенел от страха. Вызываемые мальчики подходили к доске и должны были писать мелом требуемые цифры и считать их как-то от правой руки к левой, повторяя: «Единицы, десятки, сотни». При этом счете многие сбивались, и мне самому казался он непонятным и мудреным, хотя я давно уже выучился самоучкой писать цифры... Я ничего не понял сколько потому, что вовсе не знал, о чем шло дело, столько и потому, что сидел, как говорится, ни жив ни мертв, пораженный всем мною виденным. Задав урок, Матвей Васильевич позвал сторожей; пришли трое, вооруженные пучками прутьев, и принялись сечь мальчиков, стоявших на коленях»^{38}.

Удивительным и неприятным открытием оказалось для Аксакова перевоплощение доброго и ласкового в домашних занятиях учителя Матвея Васильевича в «кровожадного злодея», «преступника», «разбойника» — такой метаморфозы потрясенный ребенок пережить не смог и отказался заниматься со своим учителем. Но менее впечатлительные ученики народных училищ переносили наказания, к удивлению маленького Сережи, легко, будто вовсе их не замечали: «...забирая свои вещи, все мальчики выбегали из класса и вместе с ними наказанные, так же веселые и резвые, как и другие».