Вначале XVIII века наша страна сделала такой крутой поворот, что у нас меньше, чем за столетие, как выразился историк, перешли от чтения «Домостроя попа Сильвестра к Энциклопедии Дидро и Деламбера»{11}. В будущем России придется еще не раз совершить подобные акробатические прыжки, и для просвещения и образования они всегда будут особенно болезненны.
Образование — если понимать под этим словом не только передачу информации — подразумевает еще и формирование характера, и развитие способностей, а потому требует от тех, кто берется за это нелегкое дело, ясного видения своего воспитанника в будущем: каковы должны быть его жизненные установки, к чему ему следует стремиться, а чего стоит сторониться, какие познания ему будут потребны. Если этого видения нет или оно скрыто туманом ложных представлений, то и весь корабль под названием «Учение» отправится в море, что называется, без руля и без ветрил. Куда-нибудь со временем он, конечно, приплывет. Но когда и с какими потерями? Такими рулем и ветрилами, как показывает опыт многих стран, становятся устоявшиеся традиции, и прежде всего — национальные. Стремительность же изменений, происходивших в России в начале XVIII века, напоминала человека, который один уже берег покинул, а где другой — толком не знает. Вот в таком неудобном положении и пребывало школьное дело во времена великих перемен.
Петр I, отправляясь в 1697 году в Великое посольство, как гласит легенда, заказал себе кольцо с надписью: «Я ученик и ищу учителей». Император действительно всю жизнь учился сам и заставлял учиться свое окружение. В конце концов он добился поставленной цели: в России утвердилось светское образование. Правда, новорожденное детище Петра долгие годы оставалось слабым, хилым, страдало многими изъянами; на первых порах остро не хватало подготовленных и просто элементарно грамотных преподавателей, те же, кто решался браться за обучение, плохо представляли, чему и как следует учить в новых школах. Случалось, и школы стояли пустыми — ученики разбегались по домам или предпочитали заниматься с домашними учителями.
В. Н. Татищев в 1724 году, за год до смерти Петра I, говорил с императором, который пожелал искать за границей преподавателей для вновь созданной Академии наук. «Ты хочешь сделать Архимедову машину очень сильною, — рассмеялся в ответ В. Н. Татищев, — да подымать нечего и где поставить места нет... Учить некого: ибо без нижних школ академия оная, с великим расходом, будет бесполезна». Однако император после разговора с Татищевым не изменил своего решения, потому как полагал: «Хотя плода я не увижу, долгота жизни нашей ненадежна», но начатое продолжат наследники{12}. Для учителя не так уж и важно — увидит ли он плоды, придет время — и семя само прорастет.
Так оно и произошло — из созданных по инициативе Петра I цифирных, навигацких и математических, инженерных, артиллерийских школ и гимназий вышли выдающиеся ученые и государственные мужи, изобретатели и писатели: А. Т. Болотов, Г. Р. Державин, Г. А. Потемкин, А. К. Нартов, Д. И. Фонвизин, Н. И. Новиков, М. К. Данилов и многие другие. В их воспоминаниях немало страниц — и ругательных, и хвалебных — посвящено учителям и наставникам, наукам, которым их обучали, и еще тому, как в школьные годы формировался характер будущих светил.
Кстати, и сам В. Н. Татищев, так скептически отозвавшийся о создании академии, приложил руку к российскому образованию — именно по его предложению в школе начали преподавать историю как отдельный предмет, а его знаменитую «Историю Российскую с древнейших времен» использовали при подготовке к урокам многие преподаватели, в том числе и М. В. Ломоносов.
Первыми домашними учителями в XVIII веке для многих отроков, как и прежде, были мастера грамоты — они учили чтению, письму и счету. Способы учения в ту пору были немудреными, как сказали бы современные методисты, пассивными: ученики слушали учителя и заучивали наизусть сказанное им или прочитанное в книге. Методы воспитания тоже не отличались разнообразием. «Памятно мне мое учение у Брудастого и поднесь, по той может быть причине, что часто секли меня лозою, — вспоминает свое домашнее обучение у пономаря дворянский сын М. В. Данилов. — Я не могу признаться по справедливости, чтоб во мне была тогда леность или упрямство, а учился я и по моим летам прилежно, и учитель мой задавал мне урок учить весьма умеренный, по моей силе, который я затверживал скоро».
Но беда ученика заключалась в том, что учителя не имели никакого представления о необходимости смены видов деятельности ребенка в столь малом возрасте, то есть, попросту говоря, ни перемен, ни отдыха во время обучения не полагалось. Поэтому к концу дня, особенно в летние месяцы, даже прилежные ученики забывали все, что выучили в начале дня: «...при слушании урока в вечеру и половины прочитать не мог, за что последняя резолюция меня, как непонятного, «сечь»... Вот какой плод происходит от таковых беспутных и ни к чему годных учителей, каков был мой Брудастый»{13}.
В XVIII веке на телесные наказания смотрели несколько иначе, чем ныне, во времена Конвенции по правам ребенка. Воспитать, не наказывая, — считали в то время и светские учителя, и духовные — невозможно. «Юнии ненаказанные и в возраст пришедшие суть как кони необученные и свирепеющие. Посему, христиане, люби детей своих и наказуй их. Пусть они ныне болезнуют телом, пока молоды, дабы и по себе ты не болезновал о них сердцем. Пусть они плачут от тебя, чтобы не плакал ты от них и о них», — наставлял Тихон Задонский. Впрочем, и наказывать, как учил святитель Тихон Задонский, нужно с любовью и умеренно: «...умеренность во всем похвальна и потребна»{14}.
При Петре I оставаться неучем дворянину стало не модно, да и опасно, и родители дворянских детей стремились дать отрокам хорошее домашнее образование. Даже госпожа Простакова из комедии Д. И. Фонвизина и та грозила не пожалеть никаких денег для обучения своего Митрофанушки, хотя была уверена, что и «без наук люди живут и жили». Она нанимает учителей — бывшего семинариста Кутыркина и отставного солдата Цифиркина. Фигуры, можно сказать, типичные для того времени — отставные солдаты, дьячки, пономари в основном и нанимались учителями.
Конечно, недостаток профессиональных знаний вовсе не делал этих людей плохими преподавателями. Цифиркин из «Недоросля», к примеру, пытался использовать некоторые методические приемы и придумывал для своего нерадивого ученика весьма заманчивые задачи по дележу найденных денег, но, правда, не преуспел: «Дал Бог ученичка... Бьюсь с ним третий год: трех перечесть не умеет».
Но Митрофанушка — особый случай, с ним успешно справлялся только Вральман, который не нашел себе место кучера и вынужденно подался в учителя, чтобы обучать дворянских детей «как шить ф сфете». Вральман сам ничего не знает и потому ничему научить не может, но зато бывший кучер находит верный подход к госпоже Скотининой: в отличие от других учителей, он к учению «ребенка не неволит», и потому им она больше других и довольна.
Д. И. Фонвизин нисколько не преувеличил, сделав учителем пройдоху — кучера, «Фонвизин взял героев «Недоросля» прямо из житейского омута, и взял, в чем застал»{15}. Историю перевоплощения бывшего кучера в учителя рассказал в своих мемуарах адмирал П. В. Чичагов, учившийся в Морском кадетском корпусе в Кронштадте. Одним из лучших педагогов там слыл преподаватель французского Антуан Омон, который недостатки учительского мастерства возмещал «крайней строгостью» по отношению к ученикам, попросту говоря, занимался рукоприкладством. Однажды корпус посетил граф С. Р. Воронцов, который в преподавателе французского узнал своего лакея, привезенного им из Франции на козлах: «...он ловкач, прошедший огонь и воду, как говорит пословица, а потому граф нисколько не удивляется, если он оказался достаточно ученым, чтобы сделаться первым учителем в заведении!»{16}. А сколько таких пройдох не было узнано и благополучно переходило из одного учебного заведения в другое или из одного дворянского дома в другой.
В XVIII столетии в России большинство книг, в том числе и учебных, было написано на иностранных языках, и учитель-иностранец сделался среди преподавателей фигурой самой популярной. Но приезжих ученых в России в то время было немного, поэтому среди учителей встречались и бывшие слуги, и унтер-офицеры, попадались даже преступники, сосланные на каторгу. При всей несхожести прежних профессий и биографий этих случайных учителей роднило то, что труд свой они оценивали очень дорого, а познания их оставляли желать лучшего. Как вспоминает Г. Р. Державин, немецкому языку его учили без грамматики, геометрии без доказательств и правил, в результате он чертил фигуры, «не имея понятия, что и для чего надлежит...»{17}.
Учителя-иностранцы порой оказывались людьми не только не образованными, но и не воспитанными, грубыми, мало расположенными к занятиям с детьми, к тому же они плохо говорили по-русски или не говорили вовсе. Императрица Екатерина II в своем «Наказе Уложенной комиссии» весьма нелестно отзывалась о том, какими духовными руководителями были иностранцы: «Учителя чужестранцы, обучающие наше юношество в домах, конечно, больше вреда, нежели пользы нам приносят, потому что несравненно большая часть негодных, нежели хороших сюда приезжают...»{18}
Андрей Болотов, сын полковника, вспоминая свое учение, рассказывал, что для него отец нашел в полку унтер-офицера Миллера, приехавшего из Германии на службу в Россию. Здесь по давней привычке давать иностранцам русские имена его величали Яковом Яковлевичем. «Богу известно, какого он был рода, но только то мне известно, что он никаким наукам не умел, кроме одной арифметики, которую знал твердо, да умел также читать и писать очень хорошо по-немецки, почему заключаю, что надобно быть ему какому-нибудь купеческому сыну, и притом весьма не богатому, и воспитанному в простой городской школе, и весьма просто и низко».
Но полковник Тимофей Болотов, видимо, рассудил, что для начального образования сына и этого будет достаточно, тем более другого учителя взять было негде. Миллер расположился в доме ученика, для занятий отвели отдельную комнату, и учение началось. «Мне шел в сие время хотя девятый еще год, однако родители мои и сам учитель были понятием моим довольны. Я очень скоро научился читать, а и писать учиться мне не мудрено было...»
Успехи в учении, однако, не привели, как того можно было бы ожидать, к установлению дружеских отношений между домашним учителем и учеником. «Человек он был особливого характера, — вспоминал Андрей Болотов, — нрав имел строптивый и своенравный, не мог терпеть никаких шуток, сердился и досадовал на всех за сие, а сие и побуждало других еще более над ним смеяться, и тем паче, что и собою он был очень дурен и губаст. Со мною обходился он не так, как хорошему учителю должно, но так, как от неуча и грубого воспитания человека ожидать можно, и нередко принужден я был претерпевать от него лихо и проливать слезы».
Да, любви к своему учителю ученик явно не питал. Порой это случается и в наши дни, если учитель не может «терпеть никаких шуток», особенно над собой. Наверное, и отцу отрок жаловался на своего «грубого воспитания» учителя, но полковник, как и полагается человеку военному, желал вырастить из своего сына не избалованного неженку, а человека, умеющего преодолевать трудности; он не бросился искать другого учителя, поскольку был уверен: потакание сыну принесет больше вреда, нежели пользы. Давно замечено, что заложенное в человеке от шести до шестнадцати лет играет важную, едва ли не самую главную роль в его жизни — по сути, подростковый возраст не начинает, а завершает формирование характера. Как бы то ни было, Андрей Тимофеевич Болотов стал известным писателем, философом, естествоиспытателем, основоположником отечественной агрономической науки, и своими начальными познаниями в немецком и арифметике он обязан был именно Миллеру.
Впрочем, Болотову по сравнению со многими его сверстниками еще повезло с учителями. Г. Р. Державин вспоминал, как был отдан для изучения немецкого языка «за неимением там (в Оренбурге. — Н. П.) других учителей сосланному за какую-то вину в каторжную работу» некоему Иосифу Розе, у которого учились дети «лучших благородных людей»{19}. По отзыву будущего сенатора и стихотворца был «сей наставник, кроме того что нравов развращенных, жесток, наказывал своих учеников самыми мучительными, но даже и неблагопристойными штрафами, о коих рассказывать здесь было бы отвратительно». Видимо, каторгу Розе вполне заслужил.
Самозваный учитель этот грамматических правил не знал, поэтому выбранный им способ преподавания был чрезвычайно прост: он день за днем заставлял учеников заучивать наизусть переписанные тексты и потом отвечать в классе. Правда, через несколько лет обучения у ссыльного каторжника юный Державин, по его собственному признанию, по-немецки читал, писал и говорил свободно.
Российские учителя мало чем отличались от иностранных. Когда по приказу Петра I решили в 1723 году проверить знания столичных педагогов, то картина нарисовалась анекдотическая. Из семнадцати учителей на проверку прибыли девять, а из прибывших лишь двое — бывшие певчий и псаломщик — могли читать, правильно расставляя ударение, и писать, но при этом не знали грамматики. Еще двое не знали ни грамматики, ни правописания, а трое путались даже в азбуке. И лишь двое отвечали всем требованиям, их и допустили к преподаванию, но обязали обзавестись учебником грамматики Смотрицкого{20}.
Так что не следует удивляться воспоминаниям дворянского сына Михаила Васильевича Данилова — будущего изобретателя и автора учебника по артиллерии, отданного в 1737 году в Артиллерийскую школу. Там он обнаружил, что из-за нехватки учителей приглашают для преподавания... отбывающих наказание преступников: к воспитанникам школы «определили, по пословице «волка овец пасти», штык-юнкера Алабушева. Алабушев тогда содержался в смертном убийстве третий раз под арестом, был человек хотя несколько знающий, разбирал Магницкого печатную арифметику и часть геометрических фигур показывал ученикам, почему и выдавал себя в тогдашнее время ученым человеком, однако был вздорный, пьяный и весьма неприличный быть учителем благородному юношеству, где учитель должен своим добрым нравом, поведением и хорошими поступками во всем учении образцом быть; а он редкий день приходил в школу непьяный»{21}.
Прочитав эти строки, невольно задаешься вопросом: а можно ли было в такой школе вообще научиться чему-нибудь дельному? Ни один из учителей не то что на роль духовного наставника, но и мастера своего дела годился. И отношение к учительской профессии показательно: на урок учитель шел в буквальном смысле как на каторгу — отбывание наказания за уголовное преступление приравнивалось к преподаванию в школе. В России, может быть, и не знали латинской поговорки: «Кого боги решили наказать, того сделали учителем», но поступали вполне в соответствии с ней. И все же и Андрей Тимофеевич Болотов, и Михайло Данилов, и Гавриил Державин своими первоначальными познаниями были обязаны домашним и школьным учителям, подтверждая известную истину: кто хочет учиться — и у плохого учителя чему-нибудь да научится.