О том, как учили и учились в средневековой Руси, современной исторической науке почти ничего не известно. Ни методических руководств, ни директивных указаний, ни программ развития образования той эпохи не сохранилось. Можно даже предположить, что их не было вовсе. Однако, несмотря на отсутствие таких ценных документов, можно утверждать, что образование тогда, несомненно, существовало.

Его начало следует искать во взаимодействии, или, как говорили в соседней с Русью Византии, — синергии, — слагавшейся из внутренних, собственных потребностей молодого государства и рожденного Византией мощного потока культурного влияния, которое возникло еще до принятия христианства, а после крещения князя Владимира заметно усилилось. Открытие Владимиром Святославичем школ для «учения книжного» было основанием культуры Руси, вершиной же стали литературные и философские памятники мысли наших предков, к которым не угас интерес по сей день, — «Слово о Законе и Благодати» митрополита Иллариона, «Поучение» Владимира Мономаха, «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника».

При Ярославе Мудром школы существовали уже не только в стольном Киеве, детей в «учение книжное» отдавали в Новгороде, Владимире, Чернигове, Полоцке, Муроме, Ростове.

На иконах и миниатюрах нередко можно увидеть такой сюжет: родители приводят мальчика — иногда он держит в руках азбуку — к учителю в монашеском одеянии, который восседает на возвышении и милостиво простирает над ребенком руку. Называется этот традиционный сюжет «Приведение в учение». Так — или почти так — начиналось обучение детей, их «восхождение к премудрости», подробности которого нам мало известны. Но, как бы возмещая этот пробел, отцы Церкви в своих творениях немало страниц уделили воспитанию и образованию, взаимоотношениям учителя и ученика, наконец, личности самого учителя.

Учителю следует видеть в своем ученике, как и в любом человеке, писали они, прежде всего образ Божий, а в обучении нужно иметь терпение и любовь к тем, кого учишь. Как Учитель и пастырь всех христиан наставляет или предостерегает с любовью, так, советовали они, нужно поступать и учителю в своем деле.

Сам учитель должен быть в первую очередь христианином, то есть должен следовать заповедям в собственной жизни, тогда он будет являть пример для своих учеников; как говорили на Руси: «Уча учи нравом, а не словом». Еще учитель должен быть знатоком своего дела, потому как «трудно тому учить, чего сам не знаешь». Идеальным местом для учения признавался монастырь, где был мир духовного учительства и духовного ученичества, да и в мирских школах учителями были чаще всего люди духовного звания.

Далеко не всё, как считали христианские наставники, в деле постижения мудрости зависело от усилий ученика или учителя, на книжное учение смотрели как на дар Божий, поэтому начинали учебный день с молитвы, молитвой и заканчивали. Тем, кому наука не давалась, частенько напоминали житие Сергея Радонежского, который, когда он еще был мальчиком Варфоломеем, долго не мог, в отличие от своих братьев, одолеть грамоту в школе и лишь милостью Божией научился читать. Еще пересказывали житие Александра Свирского, который тоже по молитве получил от Бога способность понимать книжную мудрость. Так христианская традиция определяла главное назначение учения — постижение наук должно вести к познанию Бога.

В древности установился курс учения, который заключал в себе обучение письму, чтению по Псалтири, Часослову и пению. Этот курс был утвержден Стоглавым собором 1551 года, но существовал, конечно, и раньше^{2}. Как заметил В. О. Ключевский, «в древней Руси читали много, но немногое и немногие»^{3}. То есть книжное обучение преследовало единственную цель — научить ребенка читать Священное Писание и понимать богослужебные книги.

Обучение грамоте начиналось, когда дитя достигало семи лет, в эту пору детство заканчивалось, и наступало отрочество. Знание, или «книжность», в средневековой Руси приветствовалась: «Муж книжен без ума добра аки слепец есть. Муж мудр без книг подобен оплоту без подпор», — утверждалось в популярном собрании известных изречений.

Особенно ценили знание власть имущие — ведь их детям предстояло повелевать людьми, а мудрость, как известно, приходит не только из собственного или отцовского опыта, но из того, что накоплен столетиями, и такой опыт черпали прежде всего в книгах. Недаром летописец сравнивал книги с реками, «наполняющими вселенную», в них находили и утешение, и «неисчислимую глубину».

Для княжеских и боярских детей приглашали на дом учителя — дьячка, пономаря или псаломщика. Начиналось обучение с азбуки: сначала ребенок выучивал буквы, потом слоги двух- и трехбуквенные. Чтобы облегчить запоминание букв, заучивали азбучную молитву. Написана она была акростихом — каждая строка стиха начиналась с соответствующей буквы азбуки:

«Азбука — к мудрости ступенька», — говорили тогда, и, освоив грамоту, отрок шагал на следующую ступень — учился счету и письму по прописям. В сохранившемся рукописном букваре Кариона Истомина рядом с буквами, написанными разными почерками, видны и нарисованные картинки: рядом с буквой «аз» — Адам, с «буки» — брань, или война. Дети учились читать и внимательно рассматривали изображения всадников с мечами и копьями, солнце, луну и звезды, диковинных животных вроде единорога и качающиеся в неспокойных волнах корабли.

Пройдя азы, ученик приступал к чтению и разбору молитв вечернего и утреннего правила, затем служб и часов. Теперь основными учебными книгами были Часослов и Псалтирь, благодаря чему грамотный человек Средневековья знал содержание Псалтири практически наизусть.

В ту эпоху среди сильных мира сего встречалось немало людей, знавших несколько языков и любивших читать. Среди книжников Древней Руси летописцы называли князя Владимира Святославича, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Ярослава Галицкого Осмомысла, Владимира Волынского, Константина Ростовского. Отец Владимира Мономаха князь Всеволод выучил пять языков, отчего ему, по словам сына, и «честь есть от инех земель».

После более чем двухвекового монголо-татарского ига книжность, как и вся русская культура, пришла в упадок. Число образованных людей даже в княжеской среде было невелико, встречались и священники, не умеющие прочесть Священное Писание. Новгородский архиепископ Геннадий по этому поводу сокрушался: «А се приведут ко мне мужика, и яз велю ему Апостол дати чести, и он не умеет ни ступити, а яз ему велю псалтырю дати и он и по тому одва бредет, и яз ему оторку (откажусь от него. — Н. П.) и они извет (оправдание. — Н. П.) творят: «земля, господине такова, не може добыта кто бы горазд грамоте»; ино де ведь-то всю землю излаял (обыскал. — Н. П.), что нет человека в земле, кого бы избрати на поповство»^{5}.

Известно, что Геннадий Новгородский заботился об открытии училищ по городам для обучения детей грамоте, но сведений об этих училищах, как и об учителях, в них преподававших, не сохранилось. Но думаем, программа обучения в них не отличалась от общепринятой.

Во второй половине XVI века ситуация меняется в лучшую сторону. В 1563 году Иван Федоров по указу Ивана IV и при содействии митрополита Московского Макария начинает печатать первую книгу — «Апостол». Самого царя Ивана IV можно назвать образцом начитанности, стоит прочесть его послания к князю Андрею Курбскому, с множественными цитатами из Священного Писания, чтобы убедиться в этом. Был он также известен и как владелец огромной библиотеки, не найденной до сих пор, но, судя по сохранившемуся каталогу, представлявшей огромную ценность.

Книжными людьми называли архиепископа Новгородского Геннадия и преподобного Иосифа Волоцкого, стараниями которых в конце XV века был создан первый полный свод Библии на русском языке. Борис Годунов также поощрял образованность и даже послал первых учеников за границу обучаться языкам и наукам. В конце XVI столетия в России уже читали, а наиболее состоятельные люди хранили дома напечатанное на станке Священное Писание.

Отметим, что в сознании русских людей того времени «книжность» епископов, князей, горожан вовсе не была синонимом той «книжности» догматиков и толкователей, о которой говорится в Евангелии. «Книжными» именовали тех, кто имел пристрастие к чтению, заказывал книги у переписчиков, собирал библиотеки и составлял рукописные книги. Таких, судя по скупому перечню имен, названных летописцами, было немного.

С печатанием книг в России множатся азбуки и арифметики, составляются карты-схемы Российского государства, появляются школы и училища. Сохранилось немало азбуковников XVII века с наставлениями для учеников и учителей. Когда ученик приходил в школу, говорилось в одном азбуковнике, то занимал место, указанное ему учителем, и выбиралось оно не по знатности и богатству его родителей, но по достоинству каждого — в учении все равны, отмечал автор, различие только в усердии и успехах. В другом азбуковнике подчеркивалось, что учение следует начинать после утренней службы и заканчивать перед вечерней; учиться во время службы было не принято: «яко во иностранных местех тако творится, у нас же в Словяно-России сие зазорно мнится»^{6}.

На занятиях следовало держать себя скромно, учителю отвечать, не гордясь, избегать «злых словес и досады», проявлять к учению «остроумие охотное», прилежно слушать объяснение — «утесы готовыми да слушают», а что услышат — то «яко некое сокровище да хранят и в память себе вложат». Сидеть праздно, смеяться, перешептываться или «очесами озираться семо и овамо, яко изумленный» не следовало.

Особое внимание обращалось на бережное отношение к книгам — не только потому, что стоили они дорого, но содержание их требовало такого подчеркнуто внимательного отношения. Во время занятий не разрешалось ничего рисовать в книге и даже класть в нее указку (закладку) или разгибать очень сильно — за этим следили особо назначенные ученики — «книгохранители», которым сдавали книги после занятий.

Помогали учителю специально назначенные им из числа лучших учеников старосты, они, говорилось в азбуковнике, как пастухи помогают оберегать и созывать овец. Старост избиралось трое, и у каждого было свое поручение — один прослушивал домашнее задание, другой смотрел за сохранностью книг, третий — за чистотой, отоплением и вообще порядком в школе.

Разумеется, говорилось в азбуковниках и о пользе розги, и о наказаниях провинившихся. Но учителю предписывалось придерживаться разумных правил — не сильно гордиться «борзоучащимися» — то есть успевающими, и не излишне негодовать на «грубоучащихся», то есть на отстающих. Далеко не всем учение давалось легко. Как говорится, «тупо сковано, не наточишь, глупо рожено — не научишь». Об отчислении из школы нерадивых учеников азбуковники ничего не сообщают, но учителю советуют поддерживать в них бодрость духа и вместе молиться об успехах^{7}.

Любой труд, как известно, требует усилий, недаром слова «труд» и «трудно» одного корня, а учеба — тот же труд. «Аще горести не вкусити, то и конечныя сладости не видати». Тот, кто преодолевал трудности освоения грамоты, шел дальше по лестнице учения к книжной премудрости, которая, как было написано в азбуке XVII века, «подобна есть солнечной светлости, но и солнечную светлость мрачный облак закрывает, а книжную премудрость и вся тварь сокрыти не может»^{8}.

И все же, как бы ни были почитаемы грамотность и книжность, они вовсе не составляли обязательный элемент воспитания в ту эпоху, но были лишь признанной необходимостью для людей определенных занятий — священников, приказных, ремесленников и купцов. Книжность и мудрость не были синонимами на Руси, и не книжного знания должен искать человек: «Не ищи, человече, мудрости, ищи кротости; аще обрящеши кротость, то и одолееши мудрость; не тот мудр, кто много грамоте умеет; тот мудр, кто много добра творит» — таково было наставление и для ученика, и для учителя.

При таком подходе к учению грамотность причислялась, по выражению В. О. Ключевского, «к техническим промыслам и рукоделиям». Поэтому тех, кто обучал ей, называли не учителями, а мастерами и мастерицами. В городских слободах или в деревнях они брались обучить детей грамоте, счету и письму. Желающих учиться объединяли в группу — от 5 до 20 человек; занятия проходили дома у мастера или в помещении при храме.

Приводили учеников к мастеру в любое время года, а значит, программа обучения у каждого была, как сказали бы сегодня, индивидуальная. Оплата мастерам шла не за время обучения, а «от книги»: то есть платили после изучения каждой из трех книг — азбуки, Часослова и Псалтири. В середине XVII века мастера получали в среднем 8 рублей в год и еще по 3 копейки в день «кормовых». Если сравнить эту сумму с заработком ремесленников — а мастера грамоты и сами считали себя ремесленниками, — то, скажем, портной получал за свою работу меньше, но закройщик — больше, чем мастер грамоты.

Кроме денег было принято приносить в школу угощение: в первый день — «хлеб-соль», это могла быть белая булка, на Масленицу — сыр и масло, после каждого праздника — «праздниковое» угощение. Часть приносимых даров составляла школьную трапезу учеников, остальное шло на стол учителю.

Когда завершалось обучение чтению по каждой из трех книг, происходил так называемый обряд «угощения кашей». Родители приносили в школу горшок с кашей, поверх горшка клали условленную сумму денег, а в особом платке — угощение для учителя: жаркое, белый хлеб. Пока родители и учитель угощались принесенным из дома, ученики в это время должны были съесть всю кашу. После трапезы горшок, в котором приносили кашу, все вместе весело и с шумом разбивали во дворе. Такой любопытный обряд существовал в городах и деревнях еще в XIX веке^{9}, и, наверное, с ним связано известное выражение «мало каши ел» о человеке, который не может с чем-то справиться.

Особое место среди школ грамоты занимает училище, созданное св. Димитрием в Ростове. Когда святитель впервые приехал в свою новую епархию в Ростов, он был поражен невежеству населения и местного духовенства: «Сеятель не сеет, а земля не приемлет, иереи не брегут, а люди заблуждают, иереи не учат, а люди невежествуют, иереи слова Божия не проповедуют, а люди не слушают и не выражают желания слушать», — взывал он в одной из своих проповедей^{10}. Конечно, ему, выпускнику самого известного в Восточной Европе учебного православного заведения — Киевского братского училища, основанного знаменитым митрополитом Петром Могилой, было нелегко увидеть пренебрежение образованием не только среди своей паствы, но и в первую очередь среди духовенства.

Духовные школы в Юго-Западной России и Малороссии имели давние и глубокие традиции, а в Северо-Западной России еще только зарождались. Поэтому одним из первых начинаний святителя Димитрия в Ростове было создание в 1702 году духовного училища при архиерейском доме.

В школе учили грамоте, письму и пению, но, помимо начального, давали и классическое образование — занимались латынью и греческим языком, знание которого особенно ценил святитель. В школе учились бесплатно около двухсот учеников, и открыта она была для детей всех сословий, что выгодно отличало ее от других школ. Учителя были в основном выходцами из Малороссии, которых пригласил сам святитель, он же добился, чтобы они получали из казны жалованье. На свои собственные средства св. Димитрий закупил учебные пособия, книги и даже раздавал прилежным, но неимущим ученикам по полторы копейки в день.

Отношение святителя к школе было самым внимательным, а его участие в ее делах — самым деятельным. Он часто приходил на занятия, принимал экзамены, случалось, заменял заболевших учителей, в летнее время забирал учеников в архиерейское село под Ростовом, откуда к школьному столу по распоряжению архиерея присылали яблоки, груши, сливы и вишни.

Все свободное время святитель посвящал своему любимому детищу — школе. По праздникам он наблюдал, как ученики упражнялись в риторике и учились произносить речи, разыгрывали театральные пьесы и диалоги. Святитель Димитрий даже написал несколько пьес для школьного театра на библейские и евангельские сюжеты — «Рождество Христово», «Воскресение Христово», «Грешник кающийся», «Эсфирь и Агасфер».

Как и полагается директору духовного училища, митрополит Ростовский смотрел не только за успехами своих учеников и их времяпровождением, но и нравственным здоровьем — следил за соблюдением постов, сам исповедовал и причащал своих подопечных, давал советы и наставления в духовной жизни и мирских делах.

К сожалению, ростовская школа просуществовала недолго — до 1706 года, успев сделать всего лишь один выпуск. Глава Монастырского приказа И. А. Мусин-Пушкин счел, что содержание ее слишком обременительно для казны, и по его распоряжению она была закрыта. Это было веянием новой политики государства по отношению к церкви, его стремлением поставить церковь на службу государству и заменить духовное образование светским.

Но опыт первого духовного училища был не забыт учредителями и организаторами церковно-приходских школ в России. И помнили они не только учебные планы училища — их можно было скопировать и с малороссийских школ, но старались повторить атмосферу неформальной, теплой и по-семейному заботливой обстановки, которая сложилась в школе благодаря стараниям святителя.