Иван Алексеевич Бунин в автобиографической повести «Жизнь Арсеньева» выставил всему среднему образованию на рубеже веков беспощадную оценку: «Три четверти того, чему нас учили, было ровно ни на что нам не нужно, не оставило в нас ни малейшего следа и преподавалось тупо, казенно». Портреты учителей написаны им так беспощадно, что не позволяют появиться даже малейшей симпатии к ним: «Большинство наших учителей были люди серые, незначительные, среди них выделялось несколько чудаков, над которыми, конечно, в классах всячески потешались, и два-три настоящих сумасшедших. Один из них был замечателен: он был страшно молчалив, страдал боязнью грязи жизни, людского дыхания, прикосновения, ходил всегда посередине улицы, в гимназии, сняв перчатки, тотчас вынимал носовой платок, чтобы только через него браться за дверную ручку, за стул перед кафедрой; он был маленький, щуплый, с великолепными, закинутыми назад каштановыми кудрями, с чудесным белым лбом, с удивительно тонкими чертами бледного лица и недвижными, темными, куда-то в пустоту, в пространство печально и тихо устремленными глазами...»{88}.
И. А. Бунин, как сказали бы сейчас, проголосовал против тогдашнего образования ногами — он ушел из гимназии, не завершив обучения. Из той же Елецкой гимназии ушел и другой классик русской литературы — М. М. Пришвин. Точнее, не ушел, а был исключен за оскорбление учителя истории и географии — третьего классика отечественной словесности, чья судьба оказалась связана с Елецкой классической мужской гимназией, — В. В. Розанова.
Словно соперничая с Буниным в его неприязни к гимназическим учителям, Пришвин не пожалел черной краски, рисуя, прямо скажем, мало привлекательные портреты учителей в автобиографическом романе «Кащеева цепь». Одни прозвища, присвоенные учителям гимназистами, чего стоят: Обезьян, Заяц, Козел, Коровья Смерть — не гимназия, а зоопарк.
«Инспектор... не страшен, он любит читать смешные рассказы Гоголя и сам первый смеется, — наставляет новичка гимназист-второгодник, — угодить ему просто: нужно громче всех смеяться; когда он читает, то хохот идет в классе, как в обезьяньем лесу, за это и прозвали его Обезьян. Есть еще надзиратель Заяц, — сам всего до смерти боится, но ябедничает, доносит, нашептывает; с ним надо поосторожнее. Козел — учитель географии, считается и учителями за сумасшедшего; тому — что на ум взбредет, и с ним все от счастья. Страшней всех учитель математики Коровья Смерть, тот как первый раз если поставил единицу, так с единицей и пойдешь на весь год».
Странное прозвище учителя математики, которое озадачило и напугало новичка Курымушку — прототипа самого Пришвина, объяснилось скоро — на ближайшем уроке и самым печальным образом.
«— Что есть сложение?
— Сложение есть действие...
Запнулся.
Везде в классе, как тетерева в лесу шипели и бормотали:
—...посредством которого, посредством которого...
— Молчать! — крикнул Коровья Смерть.
Курымушка погрузился куда-то в глубокую бездну и уходил туда все глубже и глубже.
— Долго ли ты будешь молчать?
Жужжала муха осенняя, летала по классу, будто над ухом молотилка гудела, и стукалась в стекло, как топором: бух! бух! Тут было как на стойке по зрячей дичи, есть такие шальные лягаши: видит, у самого носа его птица сидит в траве, и стоит, не тронет, только глаза огнем горят и где-нибудь у задней ноги еле заметно шерсть дрожит и дрожит, так стоять бы ему до смерти, но птица шевельнулась... и, — вот зачем левая передняя нога на стойке у лягаша подогнута, — эта левая нога теперь метнулась, как молния, и полетел шальной пес с брехом по болоту за дичью.
Курымушка тоже, как птица, шевельнулся и посмотрел искоса на учителя: у-у-у! — что там он увидел: у-у-у, какая страсть! Коровья Смерть, чуть-чуть покачивая головой сверху вниз, выражая такое презрение, такую ненависть, будто это не человечек стоял перед ним, а сама его подагра вышла из ноги и вот такой оказалась, в синем мундирчике, красная, потная, виноватая. Курымушка скорей отвел глаза, но было уже поздно: раз птица шевельнулась, стойка мгновенно кончается, Коровья Смерть спросил:
— Отец есть?
— Нет отца, — ответил тихо Курымушка.
— Мать есть?
— Есть!
— Несчастная мать!
Надорвал синюю тетрадку до половины, сказал:
— Стань в угол коровой!
Вот если бы теперь, в этот миг Коровья Смерть не грозил каждому в классе, с какой бы беспощадной жестокостью все крикнули бы Курымушке: «Корова, корова!», но уже и другой стоит, потупив глаза.
— Отец есть?
— Есть!
— Несчастный отец. Стань в угол коровой».
Но самым страшным испытанием стала для Курымушки не математика — с единицей он скоро свыкся, а география, уроки которой вел страшный учитель по прозвищу Козел. Похоже, все детские обиды и огорчения, испытанные Пришвиным в гимназии, воплотились в образе этого человека, списанного им с нелюбимого В. В. Розанова: «Весь он был лицом ровно-розовый с торчащими в разные стороны рыжими волосами, глаза маленькие, зеленые и острые, зубы совсем черные и далеко брызгаются слюной, нога всегда заложена за ногу, и кончик нижней ноги дрожит, под ней дрожит кафедра, под кафедрой дрожит половица. Курымушкина парта как раз приходилась на линии этой дрожащей половицы, и очень ему было неприятно всегда вместе с Козлом дрожать весь час».
Впрочем, когда герой еще был мал и только поступил в гимназию, ничто во взаимоотношениях учителя и ученика не предвещало будущей драматической развязки. Даже наоборот, было нечто, что располагало новичка к преподавателю.
«— Почему он Козел? — спросил Курымушка.
Ахилл ответил:
— Сам видишь почему: козел.
— А географию он, должно быть, знает?
— Ну, еще бы, это самый ученый: у него есть своя книга.
— Про Америку?
— Нет, какая-то о понимании и так, что никто не понимает, и говорят, он сумасшедший.
— Правда, какой-то чудной. А что не понимают, мне это нравится, милый Саша, — ты это не замечал, как тебе иногда хочется сказать что-нибудь, и знаешь, ни за что тебя никто не поймет; вот бы хорошо иметь такую книгу для понимания».
Счастлив ученик, которого понимает учитель, это золотой ключик к успеху в обучении. И первые уроки у географа, написавшего философское сочинение «О понимании», принесли новичку пятерки и уважение одноклассников. А началось все с нарисованной Курымушкой картой Азии.
«Почему ты себе выбрал Азию, а не Америку? — спросил удивленный учитель.
— Америка открыта, — ответил Курымушка, — а в Азии, мне кажется, много неоткрытого, правда это?
— Нет, в Азии все открыто, — сказал Козел, — но там много забыто, и это надо вновь открывать...
Козел увлекся, забылся и стал рассказывать о тайнах Азии, что там находится колыбель человеческого рода, исторические ворота, чрез которые проходили все народы. Неузнаваем был Козел, и так выходило из его рассказов, что Гроб Господень и есть как бы могила человечества, а колыбель его где-то в глубине Азии, что все это забыто и нужно все вновь открывать.
— Вот вам пример, — сказал он в похвалу Курымушке, — как нужно учить географию, вы занимайтесь, как он, вообразите себе, будто путешествуете, вам все ново вокруг в неизвестной стране, вы открываете, и будет всегда интересно».
Ох, не знал увлекающийся учитель географии, какую мину замедленного действия он сам, своими руками заложил под собственную кафедру. С этого дня гимназист начал страстно, самозабвенно, как бывает только в детстве, мечтать о забытой Азии. Его пылкое воображение рисовало захватывающие картины жизни в неведомой стране, он представлял, как по быстрой Сосне, что течет в Ельце, поплывет на лодке в Тихий Дон, оттуда в Черное море, а там уже и рукой подать до Малой Азии. Желание отправиться в путешествие так сильно овладело умом и сердцем гимназиста, что уже ни о чем другом он думать не мог, а значит, забыты уроки, домашние задания и страх перед учителями.
Учитель географии хоть и написал книгу о понимании, однако мечтаний гимназиста не понял и, уж конечно не оценил — то есть оценил, но очень невысоко. Отношения портятся, и Курымушка уже не хочет рассказывать ненавистному учителю о воображаемом путешествии, потому что тот не способен мечтать о забытых странах: «Если бы и явилась та забытая страна, о которой он мечтает, то он бы ее возненавидел и стал бы мечтать оттуда о нашей гимназии».
В конце концов Курымушка, сколотив компанию из таких же отъявленных мечтателей, как и он сам, уплывает на лодке по Сосне в открытую, но забытую Малую Азию. В гимназии все ликовали: как же, в Ельце появились собственные герои — «три бесстрашных гимназиста уехали от проклятой латыни в Азию открывать забытые страны». Однако путешествие елецких колумбов продолжалось недолго — там же, на Сосне, их поймала полиция и возвратила домой. Пойманные герои — уже не герои, и теперь одноклассники изводят шутками незадачливого организатора путешествия: «поехал в Азию, приехал в гимназию» — эта фраза пристала к бедному Курымушке, как приклеенная.
Гимназист рос, достигнув 14-летнего возраста, он, как и полагается подростку, разочаровался в жизни и в своих учителях. Особенно в географе, умном и талантливом, но, по его мнению, нечестном: ведь учитель тоже мечтал о забытых странах, но никогда не пытался в них отправиться. Разочарование заставляет гимназиста обрить голову наголо, читать запрещенного Бокля, распевать во весь голос «Марсельезу» и выкрикивать угрозы ненавистному учителю: «Я не знаю, что сделаю, может быть, и убью!»
И уже не в фантазиях гимназиста, а в реальной жизни учитель географии В. В. Розанов, боясь расправы над собой, покупает внушительную трость и прогуливается с нею по улицам, демонстрируя средство самообороны своим ученикам{89}.
Драматическая развязка конфликта наступает скоро. «Честь имею доложить Вашему Превосходительству о следующем факте, случившемся на 5 уроке 18-го марта в IV классе вверенной Вам гимназии, — пишет В. В. Розанов 20 марта 1889 года в докладной записке директору гимназии, — ученик сего класса Пришвин Михаил, ответив урок по географии и получив за него неудовлетворительный балл, занял свое место за ученическим столом и обратился ко мне с угрожающими словами, смысл которых был тот, что если из-за географии он не перейдет в следующий класс, то продолжать учение он не станет и выйдя из гимназии, расквитается со мною, «меня не будет, и Вас не будет»{90}.
Решением педагогического совета М. М. Пришвин был исключен из Елецкой гимназии «с волчьим билетом» — то есть без права поступления в другое учебное заведение.
Уже в зрелые годы, став известными писателями, бывшие елецкие гимназисты Бунин и Пришвин будут вспоминать: один — в эмиграции, другой — в России — о своей гимназии с теплотой и нежностью. Обиды забудутся, сотрутся из памяти, как написанное мелом на доске после урока, и останется лишь легкий вкус детских воспоминаний, словно запах антоновских яблок в осеннем воздухе, который ни с чем не спутаешь и никогда не забудешь...
А вот В. В. Розанов свое учительство будет вспоминать с отвращением. Размышляя над тем, откуда берутся злые учителя, преподаватель географии Елецкой гимназии признается — он и сам в детстве думал, что в учителя идут только дурные люди, которые ненавидят учеников. Однако, став учителем, он по-иному посмотрел на явление под названием «злой учитель» и на причины его появления. Чтобы возникло так ценимое Розановым понимание, нам тоже нужно присмотреться к жизни гимназического учителя.
Итак, учитель гимназии поступал на службу, окончив институт или университет. Если он не имел высшего образования, то мог вести уроки только в низших классах гимназий. Начальный оклад такого учителя в мужских гимназиях Министерства просвещения (были еще частные гимназии) по штатам 1909 года составлял 750 рублей, а тех, кто имел высшее образование, — 900 рублей в год. Ставка исчислялась из нагрузки 12 уроков в неделю, если учитель брал дополнительные уроки, то получал еще по 60–75 рублей годовых. Классный наставник получал 600 рублей в год. Существовала выслуга лет — за каждые пять лет шла прибавка 400 рублей в год.
К примеру, учитель, отслуживший 25 лет в гимназии, мог получать в начале XX века 2900 рублей в год, имея нагрузку 12 часов в неделю. Сравним его месячное жалованье — 240 рублей — с ценами того времени. Среднюю — от четырех до шести комнат — квартиру в Москве можно было снять за 45 рублей в месяц, маленькую — менее четырех комнат — за 23 рубля. Для того чтобы нанять прислугу в Москве, требовалось еще 10–15 рублей. Фунт белого хлеба стоил 3 копейки, фунт говядины — 30 копеек, пачка папирос — 20 копеек, обед в дешевой столовой —15–20 копеек, в ресторане «Триумфальной гостиницы», что у Тверской заставы — 60–75 копеек. То есть учитель, прослуживший в гимназии 25 лет и не обремененный большой семьей, не голодал, снимал квартиру в несколько комнат и нанимал прислугу. Конечно, его месячное жалованье в 240 рублей было намного меньше, чем жалованье министра, который получал 2000 рублей. Но по сравнению, например, со старшим приказчиком в магазине, имевшим жалованье в 175 рублей, или неквалифицированным рабочим, получавшим от 45 до 70 рублей{91}, труд гимназического учителя со стажем оценивался в начале XX века вполне достойно.
Для учителей гимназий существовали пенсионные права — через 20 лет службы начислялся пенсионный оклад в 1800 рублей, для не имевших высшее образование — 1100 рублей в год{92}. Максимальный срок службы составлял 25 лет, чтобы служить дольше, следовало каждые пять лет писать прошение, которое, кстати, могли и не удовлетворить.
Но так сравнительно благополучно гимназические учителя жили не всегда, до реформы 1909 года ставки были намного ниже — начальная ставка учителя с высшим образованием составляла 750 рублей, выслуги не существовало, и учителя вынуждены были совмещать службу в нескольких гимназиях и еще подрабатывать частными уроками. Так что 12 часов в неделю, конечно, никто не вел — 18–21 час были реалией учительской жизни. Заметим, сегодня учительская ставка как раз и предусматривает 18 часов в неделю.
Человек, не сведущий в школьном деле, может, конечно, спросить: а разве нельзя набрать часов побольше? Отвечаем: можно. Личный рекорд автора — 32 часа в пятидневную неделю в двух школах и одной гимназии. И это не предел. Конечно, при такой нагрузке никаких письменных работ уже не проводишь, к урокам не готовишься — спасает опыт, но прекрасно понимаешь: это — халтура. Больше шести уроков в день — и не каждый день — на высоком уровне учитель провести не может. То есть, конечно, может — но не должен, иначе станет утомленным, а значит — «злым учителем».
«Меня уверял один петербургский священник-законоучитель, — вспоминает учитель географии В. В. Розанов, — что он знал учителей гимназии, которые кроме черного хлеба и щей ничего не видят у себя на столе, что приходский священник в Петербурге получает вчетверо больше учителя гимназии и что почти столько же, сколько учитель гимназии в Петербурге, получает обыкновенный сельский священник, всегда имеющий, по крайней мере, свой домик»{93}. Вот от такой жизни, по мнению Розанова, учителя и становятся злыми. И ложится этот «вековой позор» на совесть руководителей Министерства просвещения. А как же иначе? Голодный учитель — злой учитель, ведь это только ангелы всегда добры, рассуждает В. В. Розанов, «потому что всегда сыты, и потому никогда не злы; но человек, как только он голоден, как только у него не хватает средств существования — становится непременно зол, и с этим ничего не может поделать сама Божественная мудрость».
Недостаток средств и переутомление — главные обстоятельства, которые рождают «злого учителя». Но есть еще и другие, о них пишут газеты, спорят журналы, рассуждают родители учеников и чиновники министерства. Жаль только, замечает Розанов, что учитель всего этого не читает. Почему, спросите вы? Да потому, что он вообще ничего не читает, он до ночи проверяет ученические тетради. «Вот подвалила еще кипочка тетрадей, — к этому сводится все, в этом состоит все. Дав пять уроков днем, учитель сейчас же после вечернего чая садится поправлять эти «тетрадочки», которых все подбавляется и подбавляется, и нет им конца. Обдумать самому завтрашний урок, подготовить материал к нему, сосредоточиться на том, о чем рассказывать, что говорить, — нельзя или великий есть соблазн все это «послать к черту», ибо голова — давно как чугун, душа — увяла, в изнеможении, ни к чему не способна, «висят мысли», «висят желания»».
Знакомый портрет учителя русского языка, математики, иностранного языка или географии, то есть «учителей с тетрадочками». Пожалуй, лишь учителя истории и Закона Божия не проверяли тетрадей, те еще могли что-нибудь читать или бывать в гостях, «вообще несколько жить и сохранять человеческий образ... А то после 5 уроков днем и сидя вечером за тетрадями, да еще с недоплатою 21-го числа по лавочкам, мясной, зеленной и проч., в квартире сырой и только со щами за обедом, вечно без чтения, без всякого чтения, они физически не могут быть хорошими учителями...».
Итак, заплатите учителю столько, чтобы он не бегал по нескольким школам и частным урокам с утра до вечера, стаптывая башмаки, уменьшите количество часов в недельной нагрузке — и не нужно проводить никаких реформ: сытый, спокойный, хорошо подготовленный к уроку, ласковый с учениками учитель будет хорошо и воспитывать, и образовывать. Таков рецепт перевоплощения злого учителя в доброго от писателя, мыслителя и бывшего учителя географии В. В. Розанова.