Народ этот в обращении чрезвычайно как церемонен; встречаясь на улице, хотя бы шли за делом, тотчас снимают шапки и в несколько приемов кланяются друг другу, строжайше соблюдая, чтобы отдать поклон за поклон да и снова поклониться, делая знак головой и рукой, что это для них безделица. Здесь разумеется о равных между собою; потому что, если кто стоит выше другого, всячески старается не прежде того снять шапку и прибегает тут к хитрости смышленей даже иного бискайца! Имеют еще обыкновение при встрече, если долгое время не видались, целоваться.

Благодарят они таким образом: если один обещает что-нибудь на словах, то другой, сняв шапку, низко ему кланяется, опуская руку книзу; если требуется большей благодарности, в таком случае достает он рукой даже до земли; а еще для большого подобострастия, или показывая, как умеет он ценить обещаемую милость, касается земли обеими руками. Если же один из них сановник и оказывает какую-нибудь милость, или покровительство, или тому подобное другому, который меньше его званием, тогда сей последний становится на колени и, обеими руками касаясь пола, бьет еще челом оземь. Таким же образом поступают, когда идут просить какой милости, чтобы по ходатайству того была оказана; и поэтому самому большая часть из них имеют мозоли на голове; у них уже так принято, что чем сильнее бьют головой оземь, тем соблюдается более церемонии и чинности (Барберини, с. 23–24).

В каждом доме и жилище, на более почетном месте, у них имеются образа святых, нарисованные или литые; и когда один приходит к другому, то, войдя в жилище, он тотчас обнажает голову и оглядывается кругом, ища, где образ. Увидев его, он трижды осеняет себя знамением креста и, наклоняя голову, говорит: «Господи, помилуй». Затем приветствует хозяина следующими словами: «Дай Бог здоровья». Потом они тотчас протягивают друг другу руки, взаимно целуются и кланяются. Затем немедленно один смотрит на другого, именно, чтобы узнать, кто из двух ниже поклонился и согнулся, и таким образом они наклоняют голову попеременно три или четыре раза и до известной степени состязаются друг с другом в оказании взаимного почета. После этого они садятся, и по окончании своего дела гость выходит прямо на средину помещения, обратив лицо к образу, и снова осеняет себя трижды знамением креста, и повторяет, наклоняя голову, прежние слова. Наконец, после взаимного обмена приветствиями в прежних выражениях, гость уходит. Если это человек, имеющий какое-нибудь значение, то хозяин следует за ним до ступенек; если же это человек еще более знатный, то хозяин провожает его и дальше, принимая во внимание и соблюдая достоинство каждого.

Они соблюдают изумительные обряды. Именно: ни одному лицу более низкого звания нельзя въезжать в ворота дома какого-нибудь более знатного лица. Для людей более бедных и незнакомых труден доступ даже к обыкновенным дворянам. Эти последние, настоящие ли или так называемые, показываются в народе очень редко, чтобы сохранить тем больше значения и уважения к себе. Ни один же дворянин из тех, кто побогаче, не дойдет пешком до четвертого или пятого дома, если за ним не следует лошадь. Однако в зимнее время, когда они не могут из-за льда безопасно пользоваться неподкованными лошадями или когда они случайно отправляются ко двору государя или во храмы Божьи, они обычно оставляют лошадей дома. Господа, пребывая в четырех стенах своих домов, обыкновенно сидят и редко, а пожалуй, и никогда не занимаются чем-нибудь, прохаживаясь. Они сильно удивлялись, когда видели, что мы прохаживаемся в наших гостиницах и на прогулке часто занимаемся делами (Герберштейн, с. 86–87).

Когда это наше шествие вступило в Кремль, нас повели направо, к жилищу Бориса Федоровича: это было очень обширное здание, только все деревянное. Тут кто ехал на лошади, сошел с нее, а мы, несшие подарки, скрылись за господином послом и пошли через два покоя, где находились служители Бориса Федоровича, одетые по их обычаю пышно. В третьем покое, в который вошли мы, находился Борис Федорович с несколькими боярами. Этот покой и по полу, и кругом устлан был прекрасными коврами, а на лавке, на которой сидел Годунов, лежала красная бархатная подушка. На нем было такое платье: во-первых, на голове была надета высокая московская шапка с маленьким околышем из самых лучших бобров; спереди у нее вшит был прекрасный большой алмаз, а сверху его ширинка из жемчуга шириною в два пальца. Под этой шапкой носил он маленькую московскую шапочку, вышитую прекрасными крупными жемчужинами, а в промежутках у них вставлены драгоценные камни. Одет он был в длинный кафтан из золотой парчи с красными и зелеными бархатными цветами. Сверх этого кафтана надет на нем еще другой, покороче, из красного с цветами бархата, и белое атласное исподнее платье. У этого кафтана внизу, и спереди кругом, и сверху около рукавов было прекрасное жемчужное шитье шириной в руку, на шее надето нарядное ожерелье и повешена крест-накрест превосходная золотая цепочка, пальцы обеих рук были в кольцах, большей частью с сапфирами (Варкоч, с. 20–21).

Нижегородский воевода был весьма вежливый и разумный человек и в доме своем держал приличную обстановку. Так, когда мы были приглашены к нему через нашего пристава, нас встретили на дворе два человека и провели прекрасно убранным входом, по обеим сторонам которого, до самой лестницы, стояли слуги и рабы; в передней нас приняли двое почтенных стариков и проводили в покой воеводы, убранный коврами, занавесями, серебряными чарами и ковшами. Воевода стоял в кафтане из золотой парчи, окруженный многими богато одетыми мужами, дружески принял нас, благодарил за поклон и подарок посланников длинной, почтительной речью, затем пригласил нас сесть за стол и предложил выпить за здоровье его царского величества, его светлости герцога Голштинского и посланников его. Во время угощения за столом, состоявшего из медовых пряников, отличной водки и различных родов меду, воевода вел разные приятные и полные мысли разговоры, так что мы удивлялись ему, зная, что это чуждо русским (Олеарий, с. 400).

Поместье первого министра и боярина, господина Льва Кирилловича Нарышкина, называемое Фили, в семи верстах от Москвы; он здесь приготовил для господина посла очень роскошный обед, на который приглашал его еще несколько дней назад. Когда мы приехали на место, они все принимали нас с такой вежливостью, как будто бы старались перещеголять друг друга учтивостью. Каждый старался выразить свою дружбу, многие силились яснее высказать искренность своих чувств. Наконец, столы, приготовленные к великолепному обеду, всех к себе притянули. Кроме первого министра и его родственника, а также обычного нашего переводчика Шверенберга, из русских не было никого на этом пиру. Но зато много было приглашено немцев. Обед был приготовлен с царской пышностью и не по русскому обычаю, но совершенно в немецком вкусе; чрезвычайное множество кушаний, драгоценных золотых и серебряных чаш и разные роды самых лучших напитков заметно выказывали свойство хозяина с царским домом. После обеда пускали стрелы из лука, и никто не мог от этого отговориться, ссылаясь на иностранный обычай или на незнание дела по непривычке к оному. Лист картузной бумаги, воткнутый в землю, служил целью. Стрела первого министра при рукоплескании всех гостей угодила в самую середину его. Дождь принудил нас оставить это весьма приятное развлечение и возвратиться в покои боярина. Нарышкин, взяв под руку императорского посла, повел его в кабинет своей жены для взаимного их приветствия; у русских это означает самое большое уважение, знак самого большого почтения со стороны хозяина к гостю, если тот представит его своей жене, чтобы она его поцеловала и поднесла ему горячего вина (Корб, с. 187, 189, 190).