Первого октября великий князь отправился в монастырь Святой Троицы, лежащий в 12 милях от Москвы. Мы спрашивали наших переводчиков, в каком числе обыкновенно выезжает великий князь? Они сказали, что в иное время, когда едет прогуляться за две или за три мили, берет с собой 2000 или 3000 верховых, а сколько теперь взял, они хорошенько не знают.

Седьмого числа великий князь охотился по возвращении из вышесказанного монастыря и убил до 65 лосей. Восьмого числа убил еще 56 лосей, а на другой день прислал со своим начальником охотников Василичем семь больших лосей в подарок послу, в числе их один был с рогами о 22 ветках, да еще большого медведя, а сыну посла подарил тоже лося да черную лисицу, которую, по словам охотничьего, великий князь поймал своими руками. Двоим их дворянам тоже подарены были великим князем два лося. Десятого числа великий князь вернулся опять в Москву со своими придворными (Варкоч, с. 18–19).

Вблизи Москвы есть место, поросшее кустарниками и очень удобное для зайцев; в нем, как будто в заячьем питомнике, разводится великое множество зайцев, причем под страхом величайшего наказания никто не дерзает их ловить, а также рубить там кустарник. Огромное количество зайцев разводит государь также в звериных загонах и в других местах. И всякий раз, как он пожелает насладиться такой забавой, он велит свозить зайцев из различных местностей, ибо чем больше он поймает зайцев, тем с бóльшими, по его мнению, забавой и почетом прикончил он дело. Точно так же когда прибудет на поле, то отправляет за послами некоторых из своих советников вместе с некоторыми придворными или рыцарями и велит им проводить к нему послов. Когда их приведут и они станут приближаться к государю, то принуждены бывают, по внушению советников, сойти с коней и сделать к государю несколько шагов пешком. Точно таким же образом провожали на охоте к нему и нас, и он ласково принял нас, причем сидел на разукрашенном коне, одет был в блестящее одеяние, без рукавиц, но с покрытой головой. Он протянул нам голую руку и стал говорить через толмача: «Мы выехали для своей забавы и позвали вас принять участие в нашей забаве и получить от этого какое-нибудь удовольствие. Поэтому садитесь на коней и следуйте за нами». Головным убором его служит так называемый у них колпак. Этот колпак с обеих сторон, и сзади, и спереди, имел как бы ожерелья, из которых золотые пластинки направлялись ввысь наподобие перьев и, сгибаясь, развевались вверх и вниз. Платье его было наподобие терлика и расшито золотыми нитями. На поясе, по обычаю их родины, висели у него два продолговатых ножичка и также продолговатый кинжал; на спине под поясом он имел особый вид оружия, напоминающий древнеримский цест; этим оружием они обычно пользуются на войне. Это — палка несколько длиннее локтя, к которой прибит кожаный ремень длиной в две пяди; на краю ремня находится или железная или медная булава, в виде какого-то обрубка. Но у государя этот обрубок со всех сторон украшен золотом. С правого бока его ехал изгнанный казанский царь, татарин, по имени Шиг-Алей, а с левого — два молодых князя. Один из них держал в правой руке секиру из слоновой кости, называемую ими топором и имеющую почти такой же вид, как изображаемый на венгерских золотых; у другого же была булава, также подобная венгерской, которую они называют шестопером, то есть имеющую шесть перьев. Царь Шиг-Алей был опоясан двойным колчаном: в одном были спрятаны стрелы, а в другом, так сказать, заключен лук. В поле находилось более трехсот всадников. Когда мы таким образом подвигались по полю, то государь несколько раз повелевал нам останавливаться то на одном, то на другом месте и иногда ближе подъезжать к нему. Затем, когда нас препроводили на место охоты, государь обратился к нам, говоря, что всякий раз, как он находится на охоте и забаве своей, у них существует обыкновение, по которому сам он и другие знатные люди собственноручно ведут охотничьих собак; то же самое советовал он сделать и нам. Затем он приставил к каждому из нас двух людей, каждый из которых вел собаку, чтобы мы пользовались ими для своей забавы. На это мы отвечали, что с благодарностью принимаем настоящую его милость и что тот же самый обычай существует и у наших земляков. К оговорке же этой он прибег потому, что собака у них считается животным нечистым и касаться ее голой рукой позорно. Меж тем в длинном ряду стояли почти сто человек, половина которых была одета в черный, другая в желтый цвет. Невдалеке от них остановились все другие всадники, препятствуя зайцам перебегать по той дороге и ускользать. Вначале никому не дозволялось спустить охотничью собаку, кроме царя Шиг-Алея и нас. Государь первый закричал охотнику, повелевая начинать; тот немедленно самым быстрым бегом помчался на коне к прочим охотникам, число которых было велико. Вслед за тем они кричат все в один голос и отпускают меделянских и ищейных собак. И подлинно, весьма приятно было слышать столько собак с их весьма разнообразным лаем.

У государя имеется огромное количество собак, и притом отличных. Одни, по имени курцы, употребляются только для травли зайцев, очень красивые с мохнатыми хвостами и ушами, вообще смелые, но непригодные к преследованию и бегу на более дальнее расстояние. Когда появляется заяц, то выпускают три, четыре, пять или более собак, и те отовсюду нападают на него. Когда собаки схватят зайца, то охотники поднимают крик и громко рукоплещут, как если бы пойман большой зверь. Если иногда зайцы выбегают не слишком скоро, то государь обычно тотчас же зовет кого-нибудь, кого он заметит среди кустарников с зайцем в мешке, и кричит ему: «Гуй, гуй», — этим возгласом он показывает, что надлежит выпустить зайца... Иногда зайцы выходят как будто сонные и прыгают среди собак, словно козлята и ягнята среди стада. Чья собака поймает больше, тот считается в тот день как бы совершившим выдающийся воинский подвиг. Главным образом сам государь открыто приветствует посла, собака которого схватила большее количество зайцев. Наконец, по окончании охоты все собрались и снесли вместе зайцев; затем их стали считать, а всего насчитано было около 300. Там были тогда лошади государя, но не в очень большом количестве и недостаточно красивые. Ибо, когда я участвовал в подобной забаве в первое посольство, я видел лошадей гораздо больше и красивее, в особенности из той породы, которую мы называем турецкими, а они аргамаками. С охоты государь отправился к одной деревянной башне, отстоящей от Москвы на пять тысяч шагов. Там разбито было несколько шатров: первый великий и обширный, наподобие дома, для государя, второй для царя Шиг-Алея, третий для нас, затем другие для других лиц и вещей. Когда нас проводили туда по чину и равным образом государь вошел в свой шатер, он переменил платье и тотчас позвал нас к себе. При нашем появлении он сидел на седалище из слоновой кости; с правой стороны его был Шиг-Алей, а мы сели напротив на месте, и в другое время назначенном для послов, когда их выслушивают или ведут с ними переговоры о делах. Ниже царя сидели известные князья и советники, а с левой стороны его младшие князья, которым государь выражает особое благоволение и милость. Итак, когда все расселись по местам, нам прежде всего поставили варенья (как они называют) из кишнеца, аниса и миндалей, затем орехи, миндаль и целую пирамиду сахара; служители держали это и подавали государю, царю[47] и нам, преклонив колена. Равным образом по обычаю давали и напитки, и государь изъявил свою милость (как он обычно это делает на обедах). В первое мое посольство мы на том месте и обедали. И когда среди обеда шатер случайно пошатнулся и упал на землю хлеб, который они именуют хлебом Пресвятой Девы и который они обычно чтут и даже вкушают как бы до известной степени священный, храня его, наконец, вообще в жилищах с почетом и на более возвышенном месте, то государь и другие были весьма сильно поражены этим случаем и стояли в ужасе. Тогда немедленно позван быт священник и с величайшим тщанием и благоговением стал собирать этот хлеб из травы. По окончании небольшого угощения и после принятия напитков, которые предложил нам государь, он отпустил нас со словами: «Теперь ступайте». После отпуска нас с почетом проводили до самых наших гостиниц. Есть у государя и другой род забавы, на который (как я узнал) он обычно приглашает других послов. Откармливают медведей в неком весьма обширном и нарочно для того устроенном доме; в этом помещении государь, взяв с собою послов, обычно устраивает игры. У него есть несколько людей самого низкого звания, которые по приказу и на глазах государя приступают с деревянными вилами к медведям и вызывают их на бой. Наконец, они сходятся, и если случайно раздраженные и разъяренные медведи поцарапают их, то эти люди бегут к государю с криком: «Государь, вот мы ранены!» На это государь отвечает: «Уходите, я окажу вам милость». Затем он велит лечить их и, кроме того, выдать им платья и несколько мер хлеба (Герберштейн, с. 209–213).

Другая особенная потеха есть бой с дикими медведями, которых ловят в ямах и тенетами и держат в железных клетках, пока царь не пожелает видеть это зрелище. Бой с медведем происходит следующим образом: в круг, обнесенный стеной, ставят человека, который должен возиться с медведем, как умеет, потому что бежать некуда. Когда спустят медведя, то он прямо идет на своего противника с открытой пастью. Если человек с первого раза дает промах и подпустит к себе медведя, то подвергается большой опасности; но как дикий медведь весьма свиреп, то это свойство дает перевес над ним охотнику. Нападая на человека, медведь поднимается обыкновенно на задние лапы и идет к нему с ревом и разинутой пастью. В это время, если охотник успеет ему всадить рогатину в грудь между двумя передними лапами (в чем обыкновенно успевает) и утвердить другой конец ее у ноги так, чтобы держать его по направлению к рылу медведя, то обыкновенно с одного раза сшибает его. Но часто случается, что охотник дает промах, и тогда лютый зверь или убивает, или раздирает его зубами и когтями на части. Если охотник хорошо выдержит бой с медведем, его ведут к царскому погребу, где он напивается допьяна в честь государя, и в этом вся его награда за то, что он жертвовал жизнью для потехи царской. Чтобы пользоваться этим удовольствием, царь содержит нескольких ловчих, определенных для ловли диких медведей. Травлей царь забавляется обыкновенно по праздникам (Флетчер, с. 121).

В этот же день, субботу на Масленице, царь устроил также на Москве-реке, покрытой льдом, травлю, в которой боролись между собой громадные английские и других пород собаки с белыми медведями из страны самоедов. Зрелище было крайне забавное, так как и те и другие часто не могли удержаться на ногах на сем скользком помосте. Вечером же царь ходил туда же смотреть на летающие потешные огни (Рейтенфельс, с. 98).

Двенадцатого декабря его величество со знатными своими выехал в поле, свита его была на испанских и турецких жеребцах, изобильно украшенных золотом и серебром. На царе было парчовое платье, на голове его алая шапка, усыпанная не только жемчугом, но и другими драгоценными каменьями. Царские придворные все были в парчовых платьях, ехали они перед царем в порядке по трое, впереди них шли стрельцы по пять в ряд; каждый стрелец нес пищаль на левом плече и фитиль на правой руке. В таком порядке они следовали на поле, где была установлена артиллерия.

До прибытия царя на поле там был сделан помост из небольших свай длиной в четверть мили; в 60 аршинах от этого помоста были поставлены кабаны льду в два фута толщиной и шесть футов высотой, во всю длину помоста. Как только царь прибыл на поле, стрельцы взошли на помост и разместились в порядке; когда же царь занял место, откуда он мог бы видеть всю артиллерию, стрельцы начали стрелять в ледяной ряд, как будто бы была стычка или битва, и не прекращали стрельбы до тех пор, пока не разбили и не повалили на землю все льдины.

После стрельцов стреляли в воздух греческим огнем, что представляет великолепное зрелище. Затем начали стрелять из пушек, начиная с самых маленьких и постепенно переходя к большим, и, наконец, из самых больших. Когда выстрелили из всех, пушки снова были заряжены, и стреляли в таком же порядке три раза, начиная с самых маленьких и кончая наибольшими. Заметьте, что еще до окончания стрельбы два дома, в которые стреляли, были разбиты вдребезги, несмотря на то, что они были прочно сделаны из дерева и набиты землей, имея по крайней мере 30 футов в ширину. По окончании этого торжества царь отправился домой в таком же порядке, в каком он прибыл на поле. Артиллерия ежегодно стреляет в декабре таким порядком (Неизвестный англичанин, с. 16–17).

В двух милях от города, близ рощи, предназначенной для охоты, среди обширного поля возвышался дом, весь обтянутый внутри пурпурными и златоткаными настенными коврами, а снаружи — красным сукном. С трех сторон устланные также драгоценными коврами крыльца в 12 ступеней вели к входу в него, а все это сооружение было ограждено на большом расстоянии кругом для сдерживания толпы деревянными перилами, обернутыми красной тканью, а около них также кругом стояли в большом количестве пушки; в виде как бы подкрепления была протянута еще цепь солдат. Недалеко от сего бросалась в глаза некая круглая, искусно из дерева выстроенная, с окнами во все стороны и обитая разноцветным шелком башня, в которой весело играли трубачи и литаврщики. Против царского престола было выстроено до пяти тысяч пехоты с развевающимися знаменами; между ею и выше описанным домом проходили знатные военачальники со своими конными отрядами, приветствуя царя низким наклонением головы, и, спешиваясь, представляли ему без замедления донесения о своем отряде, каждый особо. Богатое убранство солдат, бывших на этом смотре, хотя и уступало в изяществе убранству, употребляемому в Европе, но зато превосходило его дороговизной тканей и азиатской роскошью. Все зрители с изумлением останавливали взоры на всадниках, из которых исключительно состояло все это войско, не только из-за их блестящего, разнообразного оружия, но и вследствие красивого вида их одежд. За каждым из них вели разукрашенных коней без седоков, а в поводу, в сопровождении многочисленной свиты рабов. У коней не только грива, шея, голова, ноги, копыта блистали серебром, золотом и драгоценными камнями, но и уздечки, попоны, нахвостники и чепраки были до того отягчены драгоценностями, что лошади насилу могли двигаться (Рейтенфельс, с. 128, 129).