Отправляющийся в Московию посол, приближаясь к ее границам, посылает в ближайший город вестника сообщить начальнику этого города, что вот он, посол такого-то владыки, собирается вступить в пределы государя. Вслед за тем начальник тщательно исследует не только то, каким государем отправлен посол, но и какое у него самого положение и достоинство, и точно так же сколько лиц его сопровождает. Разузнав это, он посылает для приема и сопровождения посла какое-нибудь лицо со свитой, причем сообразуется как с достоинством государя, отправившего посла, так и с положением самого посла. Между тем он тотчас дает также знать великому князю, откуда и от какого государя является посол. Отправленное лицо также посылает с пути вперед кого-нибудь из своей свиты, чтобы дать знать послу, что приближается большой человек для приема его в определенном месте (обозначая место). Они потому прибегают к титулу большого человека, что это определение «большой» прилагается ко всем более важным особам, ибо они не называют никого ни храбрым, ни благородным, ни бароном, ни высокородным, ни именитым и не украшают их другими какими-либо титулами в таком роде. При встрече это посланное лицо не двигается с места, так что, например, в зимнее время велит даже размести или растоптать снег там, где он остановился, чтобы посол мог проехать туда, а сам меж тем не двигается с наезженной или большой дороги. Кроме того, при встрече у них обычно соблюдается и следующее: они отправляют вестника к послу внушить ему, чтобы он слез с лошади или с повозки. Если же кто-нибудь станет отговариваться или усталостью, или недомоганием, то они отвечают, что ни произносить, ни слушать слов государя нельзя иначе, как стоя. Мало того, посланное лицо тщательно остерегается, чтобы не слезть первому с лошади или с повозки, дабы не оказаться через это обстоятельство умаляющим достоинство своего государя. Поэтому как скоро лицо это заметит, что посол слезает с лошади, то тогда только сходит и само... Засим, приближаясь с открытой головой, он говорит: «Государя, царя и великого князя всея России и пр. (вычитывая главнейшие княжества) наместник и воевода такой-то области и пр. велел тебе указать. Узнав, что ты посол такого-то государя едешь к великому государю нашему, он послал нас тебе навстречу, чтобы мы проводили тебя к нему (повторяя титул государя и наместника), кроме того, нам поручено спросить тебя, по здорову ли ты ехал» (ибо таково их обычное приветствие: «по здорову ли ты ехал?») Затем посланный протягивает послу правую руку и снова не оказывает первый почтения, если видит, что посол не обнажает головы. После этого, вероятно, движимый долгом учтивости, он первым обращается к послу лично от себя, спрашивая его, по здорову ли тот ехал. Напоследок он дает знак рукою, указывая, что, мол, садись и поезжай. Когда они в конце концов сядут на лошадей или на повозки, то он... следует издалека сзади... тщательно наблюдая, чтобы никто не отставал... Во время дальнейшего путешествия посла он тотчас узнает прежде всего имя посла и отдельных служителей его, равно как имена их родителей, из какой кто области родом, какой кто знает язык и какое кто занимает положение: служит ли он у какого-нибудь государя, не родственник ли он или свойственник посла и был ли он прежде в их области (Герберштейн, с. 192, 193).

Две кухонные повозки мы выслали вперед и много еще парных и троечных подвод поменьше, на коих везлась утварь послов и посольских людей в приготовленное нам приставом помещение, где комнаты были убраны красивыми коврами. Проехав три мили, в третьем часу пополудни прибыли и мы в следующем порядке: впереди в немецком платье с золотой бахромой шли три трубача с литаврщиком и попеременно играли; за ними со своими начальниками драгуны ясновельможного воеводы полоцкого — все в красной одежде с бахромой и прочими украшениями. За ними, впереди турецких коней сиятельного князя, покрытых попонами турецкой работы и ведомых каждый отдельным конюхом в красной одежде, шел пан Радзимин, главный конюший, позади — 12 верховых лошадей ясновельможного воеводы тоже с главным его конюхом впереди, покрытых красным же сукном с белой оторочкой, — каждую вел под уздцы тоже конюх; за ними кучера, в красном же одеянии, вели восемь благородных фрисландских коней, вороных, крупной стати, предназначавшихся для въезда в Москву под карету сиятельного князя; потом еще семь гнедых лошадей ясновельможного воеводы; все, вздымаясь на дыбы, ведомые одетыми в красное конюхами, сделали въезд довольно парадным. За конями следовала везомая шестью вороными лошадьми карета пана секретаря посольства; за ней — дорожная карета сиятельного князя, везомая шестью рыжими лошадьми, в коей ехали посольский врач пан Ферендини, капеллан князя Томас Шван, ордена проповедников, и два приехавших с послом литовским иезуита. Затем двигалась посольская шляхта, состоявшая из разных спутников-добровольцев, коих вело благородное любопытство взглянуть на Москву[27], и из членов посольской свиты верхом на отборных и разубранных конях; потом трубачи в красивом польском одеянии трубили попеременно перед каретой послов. Карета была красива (хотя ввиду дурного состояния дорог и выбрали худшую); ее горделиво везли шесть разномастных фрисландских лошадей, блистая богатствами серебряной и шелковой сбруи; кучера, по обычаю поляков, одеты были в красное; по бокам шли два гайдука, тоже в красном, осыпанные, по их обыкновению, серебром. Карету занимали: сиятельный князь Чарторыйский, воевода волынский, посол польский, и ясновельможный воевода полоцкий, посол Великого княжества Литовского пан Комар, судья Оршинский, посольский секретарь, и пан пристав московский, высланные нам навстречу. Со стороны князя ехало верхом 12 спальников (по-польски называемыми pokoiovi), со стороны воеводы тоже 12, все в красной одежде; за каретой вели поодиночке двух иноходцев того и другого посла под дорогими седлами и в великолепной сбруе; наконец, 150 человек посольской свиты и частных лиц, 600 княжеских драгун в новой одежде с оружием заключали шествие. Еще следовало 9 военных повозок, кои поляки зовут karavan, а немцы— Ruestwagen: две великолепные кареты для въезда послов в Москву и множество других малых подвод. Далеко от города Смоленска стояло для встречи нас 2 полка московской конницы с трубами и литаврами. Они привели нас не в город и не подле стен, а делая большой круг, в предместье.

В предместье справа и слева были расставлены отряды московских стрельцов с зурнами и литаврами, кои вдвое больше наших. Мы, несмотря на большое затруднение от грязи, живо двигались между ними и переехали мост через реку, называемую у них Днепром, а по-латыни Борисфеном: через него мы тут переезжали уже вторично (Таннер, с. 30–31).

Когда мы находились на расстоянии полумили от Москвы, к нам навстречу выехал, спеша и обливаясь потом, старый секретарь с извещением, что его государь посылает нам навстречу больших людей — при этом он назвал их по имени, — дабы они ожидали и приняли нас. К этому он прибавил, что при встрече с ними нам подобает слезть с коней и, стоя, выслушать слова государя. Затем, подав друг другу руки, мы стали разговаривать. Когда я между прочим спросил его о причине столь обильного пота, он тотчас ответил мне громким голосом: «Сигизмунд, у нашего государя иной обычай службы, чем у твоего». Когда мы подвигались таким образом вперед, то увидели лиц, стоящих длинным рядом, словно какое-нибудь войско. Тотчас при нашем приближении они слезли с лошадей, что сделали в свою очередь и мы сами. При самой встрече один из них повел речь, начав ее так: «Великий государь Василий, божьей милостью царь и государь всея России и пр. (вычитывая весь титул), узнал, что прибыли вы, послы брата его Карла, избранного римским императором, и наивысшего короля и брата его Фердинанда, послал нас, советников своих, и препоручил нам спросить у вас, как здоров брат его Карл, римский император и наивысший король». После этого подобным же образом спросил он о Фердинанде. Второй сказал графу: «Граф Леонард, великий государь (перечисляя весь титул), препоручил мне выехать тебе навстречу, проводить тебя до самой гостиницы и заботиться обо всем для тебя необходимом». Третий сказал то же самое мне. Когда это было сказано и выслушано с той и с другой стороны, с открытой головой, первый снова сказал: «Великий государь (вычитывая титул) повелел спросить у тебя, граф Леонард, по здорову ли ты ехал». То же самое было сказано и мне. Согласно их обычаю мы отвечали им: «Да пошлет Бог здоровья великому государю. По благости же Божьей и милости великого князя мы ехали по здорову». То же лицо снова сказало следующее: «Великий князь и пр. (всякий раз повторяя титул) послал тебе, Леонард, иноходца с седлом, а также и другого коня из своей конюшни». Это же самое было сказано и мне. Когда мы воздали за это благодарность, они подают нам руки и тот и другой спрашивают, по порядку того и другого из нас, по здорову ли мы ехали. Наконец, они сказали, что нам подобает почтить их государя и сесть на подаренных коней, что мы и сделали. Переправившись через реку Москву и отправив вперед всех других, мы следуем за ними. На берегу находится монастырь; отсюда по равнине и посреди кучи народа, сбегавшегося со всех сторон, проводили нас в город и затем даже в назначенные нам жилища, расположенные напротив одно от другого (Герберштейн, с. 197, 198).

Послы имели два дня для приготовления к въезду в город — 15 и 16 мая. Готовили экипажи, чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья, для того чтобы они явились в приличном виде и выступили мерным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали). Посольские чиновники и прочие спутники старались одеться попышнее, сами послы готовились явиться во всем блеске. Когда все было готово для торжественного въезда, из числа московских вельмож приехали два всадника с многочисленной свитой и привезли послам от великого князя разрешение въехать в город. Въезд в великую метрополию Московии (называемую ими «столицей») происходил 17 мая в 10 часу утра, при множестве зрителей в следующем порядке.

Сначала выслали вперед (как делалось это и в других городах) до 500 телег, забранных под посольскую кладь в Можайске. Нагруженные ящиками и разным скарбом, они начинали посольское шествие, не в очень дальнем расстоянии от них длинным рядом следовали пары, тройки, четверки и многочисленные подводы шляхты, перечислять которые было бы долго. Затем тихим шагом двигались четыре повозки с кухонным скарбом; ехали и другие повозки, которые мы называем karawan — четыре сиятельного князя, крытые желтым сукном, да пять ясновельможного воеводы полоцкого, крытые красным, с коврами, гардеробом и комнатным убранством, в шесть лошадей каждая; три трубача да литаврщик ясновельможного воеводы в красном немецком одеянии с золотой бахромой, сидя на благородных конях, здесь громко играли впереди отряда из 60 драгун, одетых тоже в красное и обращавших на себя общее внимание. Затем ехали два дорожных экипажа послов в шесть лошадей каждый; в одном ехали посольские священники, в другом — посольский врач (он был одет по-немецки; к нему присоединился и я в такой же одежде, не найдя себе места между поляками); потом ехала карета ясновельможного воеводы, вся блиставшая золотом, везомая шестью крапчатыми лошадьми в золотой сбруе, с развевающимися красными шелковыми лентами на головах. За ними следовали 18 нарочно взятых для парадности коней под персидскими коврами, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами, резвясь и играя; четыре последних, хотя и спутанные веревкой по ногам и ведомые, кроме того, конюхами, обращали, однако, на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью. За ними вереница спутников и посольских чиновников, человек, наверное, в 100, ехали на горделивых конях. Наконец, на далеком от них расстоянии три одетых по-польски трубача торжественными звуками возвещали о шествии послов, идя далеко впереди посольской кареты. В ней ехали послы.

Карета нарочно для того была куплена в Вратиславле[28], силезской столице, на средства князя; внутри она была вся обита красным атласом, а на крыше с внутренней стороны было множество золотых и серебряных петелек — украшение невиданное московитянами; все железо на ней было позолочено и придавало ей огромную ценность. Карету везли шесть фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев на голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху. Со стороны князя шли 12 гайдуков в одежде ярко-красного цвета с серебром; шестеро других в такого же цвета одежде шли при ясновельможном воеводе с секирами на плечах, называемыми у поляков обухами; по сторонам послов ехало верхом еще 24 спальника, обращавшие на себя внимание благородством коней и ярко-красным цветом одежды. Позади следовало до 800 разного рода слуг в новой одежде. Следовавший за ними отряд телохранителей сиятельного князя замыкал посольское шествие.

На эту процессию, выступившую в открытое поле с подворья, которое находилось в полутора милях, народ, благодаря необычайной пышности этого посольства, сошелся глазеть в таком множестве, что едва можно было проехать. Между тем пришло известие, что спешить нам нечего, а надо ехать самым медленным шагом, чтобы не предупредить выезд из города тех, которые по приказу царя готовились идти нам навстречу. Мы медленно подвигались вперед, пока не пришло известие, что все готово и что послов ожидают.

Всем нестерпимо хотелось видеть город, особенно царя и его местопребывание, а в это время уже доносились издали громкие звуки литавр, труб, рогов; потом представилось взорам блестящее войско, разделенное на две половины, справа и слева (послам приходилось проезжать серединой), и в разноцветном одеянии, с множеством труб и литавр.

Военачальники верхом на статных конях, на богатых персидских седлах представляли большое разнообразие одежд и убранства и красою и величественностью превосходили один другого. Подъехав к городу ближе, глядим — новый невиданный дотоле отряд воинов! Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были приложены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру. Отряд казался ангельским легионом. Кто не надивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепым и среди цветущего сада, полного всякого рода цветов. Мы проехали уже три четверти мили, когда встретили царских спальников в богатом наряде, мчавшихся на роскошно убранных иноходцах. Сознаюсь, что мне не под силу описать как следует убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие всей этой вереницы — необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить!

Впрочем, расскажу, как сумею, что в изумлении я увидел. На них ловко сидели красные полукафтаны, а другие, вроде длинного плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые и подбитые соболем; они называют их ферязями. На каждой ферязи на груди по обе стороны виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив на спину. Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице и без того нарядных спальников. Сбруя тоже была великолепна: справа и слева от удил до передней седельной луки в виде полукруга имели они серебряные, а иные так и золотые, испещренные разными узорами цепи толщиной в три пальца, заставляя коней привскакивать от их бряцания. Приятный их звук производили они и с помощью имевшихся в их руках хлыстов. Конские ноги украшались подковами, тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек, и дорогими наколенниками. Словом, весь отряд их (думается, было их до 200) так и горел, как жар, своим светлым убранством. Довольно долго гарцевали они так друг перед дружкой, потом с утомленных коней пересели на других в еще более пышной сбруе и начали удивительно скакать — не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство.

За этой нарядной вереницей ехала большая великокняжеская карета, снаружи блиставшая золотом, а внутри изукрашенная золотой и серебряной бахромой французского образца, высланная князем за послами. Шествие принуждено было останавливаться дважды: раз — по случаю отведения назад в город вооруженных московитян, каких мы оставили позади, долженствовавших занять площади, где надлежало нам ехать. В это время шаг за шагом с большим шумом подъехали московитяне, незаметно ударяя коней, чтобы они больше играли и ржали. Все посланные нам навстречу приближались поодиночке к карете послов, отдавали почтение, пока последний в ряду и первый по сану, маститый старик, между всеми отличавшийся богатою ферязью, не пригласил послов в карету и после многих разговоров и церемоний, когда они сели, не присоединился к ним туда же и сам — шествие при этом, уже почти близ самого города, останавливалось вторично.

Во время таких намеренных замедлений оставленные нами позади солдаты (много их было услано на войну с турками, и для парада царь, по-видимому, располагал немногими) боковыми дорогами забежали вперед и снова являлись перед нами в другом месте.

Все, по-видимому, обстояло благополучно — вдруг чиновники послов и великого князя жарко заспорили о местах. Спор длился три часа; шествие остановили, доложили великому князю — спросили его волю, и он решил, чтобы два московских чиновника имели в середине поляка, во втором ряду, чтобы два поляка — московитянина и т. д. У себя в Москве, конечно, московитяне пышностью без сравнения превосходили дорожный наряд, приехавших к ним поляков; зато поляк, находясь между двумя московитянами, затмевал их обоих важностью и благородством лица.

По въезде послов в город московским трубачам было велено играть громче, но несходным с нашими трубачами образом. Сравнив искусство этих и тех, я мог бы сказать, что московитяне дуют в liripipium[29], а наши в трубы. В самом деле, московитяне издают такие беспорядочные звуки, что в их музыке не различить никакого складу. Народу вышло на улицы столько, сколько могли они поместить; прочие глядели из окон, с карнизов и с крыш в таком множестве, что я дивился, как под такой массой не развалились дома, выстроенные только из дерева. В числе зрителей было немало и девиц, постаравшихся приукрасить себя для въезда послов.

Мы миновали предместье, имея пред собою столь разнообразное зрелище и сами служа предметом зрелища для многочисленной толпы, и подъехали к городским воротам, где был сильный караул и пушки. Часть эта называется «Земляным городом». Проехав здесь опять длинную улицу, вымощенную крупными, очень неудобными для езды в экипажах бревнами, мы достигли площади, где стояли солдаты и трубачи, приветствовавшие нас торжественной музыкой. Потом мы проехали в другую часть города, стены коей были белы, почему она и зовется «Белым городом». Ворота ее тоже были заняты вооруженным отрядом и пушками; по длинной и широкой ее улице расставлена была пехота, а на площади — конница, встретившая нас разными приветственными звуками. Наконец, подъехали к Китай-городу, укрепленному лучше прочих частей, на воротах коего на наш въезд глядел сам царь, а чтобы лучше было видеть, посольству велено было остановиться на полчаса. Проехав этими воротами, мы достигли площади, которая вся была вымощена гладкими бревнами, где вторично встретили прежний отряд воинов с крылатыми драконами на пиках, впереди коего было шесть барабанщиков, кои били палками в огромные барабаны удивительно ровно и согласно, все двигая вокруг головы руками и раскачиваясь телом. Проехав площадь, мы повернули в улицу налево и на великолепном, построенном для иноземных послов подворье 17 мая положили желанный конец своему путешествию в 219 немецких миль (Таннер, с. 42–48).