Главнейшие из дворян обязаны являться на службу в кольчуге, шишаке, с копьем, луком и стрелами и приводить служителей, хорошо вооруженных; другие могут иметь только добрых коней, лук, стрелы и саблю. Таким образом царь собирает многочисленное войско из ратников, худо вооруженных, не знакомых ни с порядком, ни с искусством, частью более вредных, нежели полезных во время войны. К ним присоединяются до 20 тыс. всадников казанских и черемисских; до 7 тыс. или 8 тыс. наездников мордовских и татарских, подвластных России, коим определено жалованья от 8 до 30 рублей; около 4 тыс. черкесов, до 2500 немцев, поляков и греков, с окладами от 12 до 60 рублей (некоторые капитаны их получают до 120 рублей, кроме земли от 600 до 1000 четвертей). Наконец, патриарх, епископы, игумены и другие духовные владельцы поместий высылают людей даточных, а именно: со 100 четвертей одного всадника и одного пехотинца; в случае надобности святители дают вместо ратников военные снаряды и множество лошадей для артиллерии, стрельцов и разных сановников. Такова русская кавалерия (Маржерет, с. 281–282).
Лучшая пехота состоит из стрельцов и казаков. Первых в Москве 10 тыс. Сверх того, в каждом городе, отстоящем на 100 верст от пределов Татарии, смотря по величине крепостей, находятся гарнизоны из 60, 80 и 150 стрельцов; в городах же пограничных содержится их гораздо более. Казаки бывают разные: одни оберегают зимой города заокские, не имея постоянных жилищ и получая от казны стрелецкое жалованье, хлеб, порох и свинец; другие владеют поместьями и стоят в известных городах на страже бессменно; из них не более 5 тыс. или 6 тыс. употребляют оружие. Настоящие казаки обитают в степях татарских, по берегам Волги, Дона и Днепра; часто они вредят татарам более, нежели вся русская армия. Государь дает им небольшое содержание; зато они имеют право своевольничать, как хотят; временами могут приходить в пограничные города, продавать там добычу и покупать необходимые для себя вещи. Царь, намереваясь воспользоваться их оружием, посылает им порох, свинец и от 7 до 10 тыс. рублей. Они всегда первые приводят татарских пленников, от коих русский двор узнает замыслы неприятеля. Тому, кто возьмет и представит пленника, дают из казны обыкновенно конец хорошего сукна и камки на два платья (Маржерет, с. 283–284).
Этот князь — повелитель и царь над многими странами, и его могущество изумительно велико. Он может вывести в поле 200 и 300 тысяч людей; сам он никогда не выступает в поле менее чем с 200 тыс. людей, и когда он выступает в поход — еще оставляет на границах войска, численность которых немала. На лифляндской границе он держит до 40 тыс. человек, на литовской — до 60 тыс., против ногайских татар — тоже 60 тыс. людей — просто удивительно слышать, к тому же он не берет на войны ни крестьян, ни торговцев. Все его военные — всадники, пехоты он не употребляет, за исключением служащих при артиллерии и прислужников, которых будет тысяч тридцать. Всадники-стрелки имеют такие же луки и ездят верхом, так же, как и турки. Доспехи их состоят из кольчуги и щлема на голове. Некоторые покрывают свои кольчуги бархатом или золотой, или серебряной парчой; это их страсть одеваться роскошно в поход, особенно между знатными и дворянами. Как я слышал, украшения их кольчуг очень дороги, отчасти это я и сам видел, иначе едва ли бы поверил. Сам князь одевается богато выше всякой меры (Ченслер, с. 5).
Русское воинство[20] разделяется на пять частей: авангард, который стоит подле какого-нибудь города на границах татарских; правое крыло близ другого города; левое крыло, главное войско и арьергард; все эти отряды находятся в разных местах; но воеводы по первому приказанию должны соединиться с главной армией. Кроме воевод, других чинов военных не бывает; впрочем, и конница и пехота состоят под начальством капитанов; но при них нет ни лейтенантов, ни прапорщиков, ни труб, ни барабанов; только воеводы имеют свое особенное знамя с ликом святого, освященное патриархом; держат его два или три человека; сверх того, за ними возят на лошадях около 10 и 12 набатов, или медных барабанов[21], столько же труб и несколько гобоев. Бьют в набаты только тогда, когда готовятся к сражению или во время небольшой стычки; а один употребляют ежедневно: им дают знак слезать с коней или садиться на них (Маржерет, с. 278).
По московскому обычаю, между военными начальниками принимается в уважение род, а не опытность, и хотя бы храбрость и благоразумие провели кого-нибудь по всем степеням долговременной военной службы до самой высшей, хотя бы он прославился тысячью побед над неприятелями, все же должен уступить какому-нибудь навернувшемуся лентяю и трусу, которому достались именитые предки, и этот, чуть мерцающий собственным светом, затмевает его славное имя, как ни сияй оно ярко[22] (Майерберг, с. 44).
В 1662 г. кроме двух полных генералов и двух генерал-майоров я мог бы прочитать записанные в моей памятной книжке имена более ста иностранных полковников, многих подполковников и майоров и назвал бы почти бесчисленное множество капитанов и прапорщиков. Всем им Алексей не тяготился платить жалованье даже и задаром, в мирное время, чтобы иметь их всегда налицо при неожиданно наставшей войне. Впрочем, я знал между ними очень много таких, которые раскаиваются в том, что забрались в этот лабиринт в надежде на выгоду, покинув отеческих богов и не дорожив свободной службой среди своего народа. Потому что царь жестоко издевается над условиями, которыми они обеспечили себе увольнение на родину после определенного срока службы, положившись на них, точно на Ариаднину нить[23]: одного он останавливает щедростью, другого просьбами, третьего повышением, даже, если ему угодно, ссылкой в излучистые закоулки безвыходных трущоб; проповедует всем о неприличии увольнения от службы для военных людей в такое время, когда война в самом разгаре или когда ее опасаются. Бедняги никогда и не отпускаются из-за этого опасения, от которого Алексей ни на минуту не может освободиться, так как обширное Московское государство почти отовсюду опоясано воинственными народами, не терпящими покоя, и окружено их завистью и ненавистью (Майерберг, с. 177–178).
В старину великие московские князья обыкновенно вооружали на неприятеля одну только конницу, а ныне Алексей пользуется совсем другим способом: узнавши по опыту, что в пехоте больше силы, вводит в сражение великое число пеших солдат из стрельцов и набранных вольноопределяющихся, вооруженных ружьями, мечами или шпагами и серпообразными секирами. К ним прибавляется гораздо меньшее число конницы, набранной из дворян, обязанных служить за свои поместья, и немногих татар из Казанского и Астраханского царств, вооруженных самопалами, пистолетами и кривыми саблями, а иные из них имеют брони и шлемы. В этом войске не бывает также недостатка и во множестве спешившихся конников... называемых у нас обыкновенно драгунами; почти все они состоят из самых мелких дворян, известных под именем детей боярских; также и в большом наряде военных пушек, но употребление их по неопытности московитян, воображающих себя артиллеристами, обыкновенно не много причиняет вреда неприятелю. Над войском, хотя бы и большим, назначается вождь; но ему не придается никаких наместников, а при нем находится лишь несколько лиц для совещания, а не для действий. При самом начале похода он назначает, каким полкам быть на правом крыле, каким на левом, каким в переднем и сторожевом; так и совершает поход, никогда не изменяя этого порядка.
Пехотинцы под начальством храброго вождя дерутся превосходно, перестреливаясь на месте, пока находятся за укреплением или плотно огорожены переносным забором из поперечных брусьев, из которого со всех сторон выставлены вперед заостренные бревна и пики, так что могут принять нападающего неприятеля с уверенностью в самих себе. Но если не видят безопасного убежища, в испуге они трусливо бегут. А конники никогда не показывают опытов такой же военной храбрости, потому что дворян, недостойных этого названия, никогда нельзя заставить, чтобы отважились напасть на неприятельский строй, выстрелив в него раз; когда же и выйдут некоторые из них посмелее под начальством иностранца, то если неприятель тотчас же не обратится в бегство, они сами бегут, бесстыдно покидая пехоту на произвол и подвергая ее плену или смерти (Майерберг, с. 180–181).