В каждом народе даже при самом поверхностном взгляде на него можно подметить нечто «свое», одному лишь ему присущее. Его облик формируется под влиянием целого ряда сложных явлений. Прежде всего на него налагает свой глубокий отпечаток природа страны, в тесной связи с которой вырабатывается его физический тип. Но то же влияние природы сказывается довольно сильно и на материальной и духовной культуре народа. Его образ жизни, его нравы и обычаи, его умственные способности и даже религиозные верования вытекают непосредственно из того же источника. В течение многих столетий вырабатывается строй его жизни и накапливаются его физические и психические силы. Чем замкнутее живет данный народ, тем в более своеобразные и подчас причудливые формы отливается его национальный облик.
К концу XV века на развалинах удельной старины образуется единое Московское государство и вместе с тем окончательно вырабатывается национальный тип его населения, которое почти все целиком принадлежит к одному великорусскому племени. Государство и народ так тесно переплетаются друг с другом, что образуют одну неразрывную, органическую ткань. Широко раздвинув свои пределы, Московская Русь XV–XVII веков должна была вести и на западной и на южной своей границе нескончаемые войны не только оборонительного, но и наступательного характера. Надо было, с одной стороны, защитить себя от степных кочевников, а с другой — довершить процесс объединения присоединением к Москве чисто русских областей, принадлежавших в то время Польско-Литовскому государству. Зародилась и еще одна заветная мечта — проникнуть к берегам какого-нибудь моря, или Черного, или Балтийского, чтобы таким путем завязать прочные связи с торговыми и промышленными странами Западной Европы. Эта упорная, нескончаемая борьба на два, а нередко даже и на три фронта ставила все в Московском государстве на военную ногу. Великий князь, превратившийся с 1547 года в боговенчанного царя-самодержца, был своего рода военным диктатором, от воли которого зависела жизнь и смерть каждого из его подданных. А эти подданные, без различия происхождения, представляли из себя громадную массу бесправного люда, прикрепленного к службе и тяглу. Одни служили мечом и копьем, являясь в то же время советниками великого государя, администраторами и судьями, другие должны были содержать служилых людей, отбывая вместе с тем государевы подати и повинности, наконец, третьи, не сидевшие на земле, а занимавшиеся торгами и промыслами, несли на своих плечах львиную долю финансовых тягостей и заведовали сбором как прямых, так и косвенных налогов. А над всей этой массой служилых, крестьян и посадских стояло черное и белое духовенство, так называемые «государевы богомольцы». Они также служили государству, стоя на страже его правоверия и обеспечивая своими молитвами его успехи в сфере внешней и внутренней политики. Вне этих сословных групп, члены которых связаны были не столько правами, сколько обязанностями, находилась значительная по своему численному составу масса частновладельческих холопов, которые не несли никаких государственных обязанностей, а целиком принадлежали своим господам, как светским, так и духовным. Таким образом, население Московского государства, недавно только освободившееся от ненавистного татарского ига, не избавилось от своего приниженного рабского положения. Воля великого государя для всех была законом, а его отношение к подданным как нельзя лучше характеризуется следующими словами Ивана Грозного: «Жаловать мы своих холопов вольны, да и казнить их вольны же».
Возлагая всю свою надежду на великого государя, русские люди XVI века источник его власти видели в Божественном промысле. Царь в их глазах был наместником Бога на земле, и все его дела отмечены были печатью Божьего благословения. Свои быстрые внешние успехи и сам московский государь, и его подданные ставили в тесную, неразрывную связь с торжеством православия на Руси. В то время как Византия изменяла святоотеческим преданиям, на Руси православие «паче солнца воссияло». Византию поработили агарян-ские внуки, безбожные мусульмане, а Москва почти в то же самое время упрочивает свою независимость и освобождает себя от татар, которые были такими же мусульманами, как и турки, разгромившие Византию.
Москва уже не только стольный город великого князя, а «третий Рим», средоточие всего православия. А государство русское — это Святая Русь, страна несмолкаемого колокольного звона и бесконечных церковных служб. Все «свое», по мнению русских, было много выше и лучше «чужого», и они презрительно относились ко всему иноземному, откуда бы оно ни шло — с балканского ли Востока или с европейского Запада.
А как раз в это время Московское государство становится лицом к лицу с Западной Европой, с которой оно завязывает сначала слабые и часто порывающиеся, потом все более крепнущие связи. Москва нуждалась и в иноземных знаниях, и в иноземных капиталах, а предприимчивых иностранцев манили в Московию не только ее природные богатства, но и близость ее к тем азиатским государствам, которые своей сказочной роскошью издавна приковывали к себе внимание предприимчивых европейских торговцев и промышленников.
Заброшенному судьбой в отдаленную Московию иностранцу все в ней казалось странным и необычным. Его поражали своими особенностями и природа страны, и обилие ее естественных богатств, и деспотический характер власти, и бесправное положение населения, но, конечно, больше всего он должен был останавливаться в недоумении перед явлениями бытового характера, перед нравами, обычаями и религиозными верованиями. И в этом не было ничего удивительного: ведь именно с этой стороны Россия XV–XVII веков всего больше отличалась от Западной Европы. Ее бытовой уклад жизни формировался преимущественно под восточными влияниями — Византии и Золотой Орды, в европейских же государствах слишком сильно сказывались начала, заимствованные из романо-германской старины. «Нравственный быт и характер русских людей того времени, — говорит В. О. Ключевский, — должен был казаться иностранному наблюдателю слишком странным, слишком несходным с основными его понятиями и привычками, чтобы он мог отнестись к нему с полным спокойствием, взглянуть на него не со своей личной точки зрения, а со стороны тех исторических условий, под влиянием которых слагался этот быт и характер»[1]. Попадая из Лондона или Вены в столицу Московского государства с ее почти что азиатской внешностью, иностранный путешественник — кто бы он ни был: торговый ли агент или полномочный посол — был прямо ошеломляем развертывающейся перед его глазами яркой и причудливой картиной. Все, что поражало его внимание, он или старался запомнить, или немедленно заносил в свою записную книжку и затем на досуге, вернувшись на родину, составлял по этим воспоминаниям и беглым заметкам рассказ о том, как живут московиты, которыми так сильно интересовались в Западной Европе XV–XVII столетий.
«Незнакомый или мало знакомый с историей народа, чуждый ему по понятиям и привычкам, иностранец не мог дать верного объяснения многим явлениям русской жизни, часто не мог даже беспристрастно оценить их; но описать их, выставить наиболее заметные черты, наконец, высказать непосредственное впечатление, производимое ими на непривыкшего к ним человека, он мог лучше и полнее, нежели люди, которые пригляделись к подобным явлениям и смотрели на них со своей домашней, условной точки зрения»[2]. Не зная русской речи, будучи «немым» среди чуждого ему народа, он пользовался иногда довольно мутными источниками для своих описаний, которые имели тем больший успех у европейского читателя, чем больше в них было чудесного и фантастического. И недаром говорил один иноземный писатель XVIII века, что русский народ в продолжение многих веков имел то несчастье, что каждый свободно мог распускать о нем по свету всевозможные нелепости, не опасаясь встретить возражения. Можно представить, какие ни с чем не сообразные сведения распространялись о Московском государстве в Западной Европе XV и первой половины XVI века, если даже в XVIII столетии русский резидент при одном из западноевропейских дворов, подыскивая для Петра Великого знающих и опытных людей, жаловался на то, что эти люди боятся ехать в Россию, «считая ее краем света» и полагая, что «эта страна с Индиями граничит».
Хотя современники-иностранцы упорно не хотели признавать московитов европейцами и презрительно называли их «сущими варварами», но в записках некоторых из них, как подметил еще В. О. Ключевский, «изредка встречаются намеки на то, что они чувствовали в древнерусском обществе под его азиатской формой присутствие начал, родственных с теми, которыми жила Западная Европа, и среди множества явлений, неприятно поражавших европейца, умели подметить и такие, к которым после строгой оценки не могли не отнестись с сочувствием»[3]. Их подчас поражала та физическая и нравственная мощь, которую таил в себе русский народ, и это жуткое чувство кое-где мелькает на страницах их сказаний. «Если бы русские знали свою силу, — говорит Ричард Ченслер, — никто не мог бы бороться с ними, а от их соседей остались бы только кое-какие остатки. Но думаю, что это не угодно Богу; могу сравнить их с молодою лошадью, не знающей своей силы: малый ребенок управляет ею и водит ее на узде, невзирая на всю ее великую силу; но если бы она сознавала ее, не только дитя, но и никакой муж не мог бы править ею»[4].
Несмотря, однако, на некоторую тенденциозность, а подчас даже и неосведомленность, иностранцы, писавшие о России XV–XVII столетий, собрали в своих сочинениях обильный и в высшей степени интересный материал. Не будь у нас их записок и дневников, мы принуждены были бы для характеристики домашнего и общественного быта Древней Руси пользоваться только такими памятниками, как «Домострой» XVI века, и сочинением о России XVII века перебежчика в Швецию Григория Котошихина. Ведь актовый материал, хранящийся в наших архивах и лишь отчасти изданный в различных официальных и частных сборниках, характеризует преимущественно хозяйственную и юридическую стороны русского исторического прошлого. Но культурно-бытовой уклад древнерусской жизни может быть восстановлен только по запискам современников, а авторами таких записок были преимущественно иностранные путешественники, приезжавшие в Московское государство с различными целями. Дополняя одного иностранца другим, сопоставляя то, что говорили об одном и том же предмете сочинения различных современников-иностранцев, мы можем довольно ясно представить, как жили наши предки и на каком нравственном и умственном уровне они стояли.
Московское государство долго не обращало на себя внимания Западной Европы, не имевшей с ним никаких общих интересов. Только с конца XV века, когда завершился процесс его образования, в Европе начинают более внимательно относиться к тому, что происходило на ее восточной окраине. «От XV в. мы имеем немногие краткие заметки о Московии от иностранцев, случайно попавших в Россию и остававшихся в ней очень недолго. Но скоро разные исторические обстоятельства подали повод к более близким и частым сношениям между Москвой и некоторыми западноевропейскими дворами — и, начиная со времени княжения Василия Ивановича, идет длинный ряд более или менее подробных описаний Московского государства, составленных или по непосредственным наблюдениям людьми, приезжавшими на Русь с разными целями, преимущественно в качестве послов, или по рассказам других путешественников»[5].
В XV веке европейская торговля сосредотачивалась преимущественно вокруг Средиземного моря. Ее нити держали в своих руках Генуя и Венеция, стремившиеся захватить как можно больше торговых рынков. Их торговые агенты прочно оседают по берегам Черного и Азовского морей и проникают даже в Золотую Орду и во владения персидского шаха. Повсюду на Востоке, где только происходила оживленная торговля, они встречались с русскими купцами. От них они старались выведать интересующие их подробности о далеких северных странах, признававших власть московского великого князя. Эти случайно собранные сведения тем не менее отличались иногда довольно ценными подробностями. Так, например, один венецианский дворянин, Иосафат Барбаро, описавший свое путешествие в Тану (нынешний Азов) в 30–40 годах XV века, дает о Московии много любопытных известий, преимущественно географического и экономического характера. Более достоверные сведения удалось собрать другому венецианцу, Амвросию Контарини, которого судьба совершенно случайно забросила на Русь в 1476 году. Он был отправлен полномочным послом ко двору персидского шаха и обратный путь совершил не по Черному морю, где в то время производили свои завоевания турки, а по Волге и Оке, через владения московского великого князя. Контарини писал уже как очевидец, и в его рассказ включено много интересных фактических подробностей.
Если для правительства Венецианской республики интересно было ознакомиться с отдаленной Московией в целях чисто торговых и промышленных, то папский престол, стремившийся к пропаганде католицизма, смотрел на дело с иной точки зрения. Ему хотелось во что бы то ни стало подчинить своему церковному авторитету недавно открытое для Западной Европы государство, и высшие представители католического духовенства с папой во главе начинают обнаруживать довольно большой интерес к быту, нравам и религиозной жизни московитов. К двадцатым годам XVI столетия относятся два описания Московского государства, составленные, по всему вероятно, по поручению Римской курии. Одно из них принадлежит перу Павла Иовия Новокомского, а автором другого был Альберт Кампензе. Оба они были лицами духовного звания и писали со слов людей, хорошо знавших быт и нравы Московского государства; так, например, Кампензе не раз ссылается на своего братца и отца, живших довольно долго на Руси. Не известно, какими целями руководился Михалон Литвин, составивший приблизительно в то же время обширное описание на латинском языке быта и нравов народов, обитавших в Восточной Европе, но, быть может, он также хотел осветить вопрос именно с той стороны, на которую обращали наибольшее внимание представители господствующей в Западной Европе церкви.
Московская Русь XVI века являлась уже настолько значительной политической единицей, что с ней приходилось считаться многим европейским государствам. Так как во внешней политике Восточной Европы первенствующее положение занимала Священная Римская империя, то вполне понятно, что первые дипломатические сношения с Москвой завязал венский двор. В результате этих сношений и появляется в свет знаменитый труд барона Сигизмунда Герберштейна, два раза побывавшего во владениях московского великого князя Василия Ивановича в качестве посла в 1516 и 1526 годах. Его «Записки о московитских делах» были первым по времени всесторонним и подробным описанием Московского государства, чему немало способствовало то обстоятельство, что Герберштейн довольно хорошо знал русский язык и имел, кроме того, под руками некоторые летописные списки и Судебник 1497 года. Положение дел в Польше, где в 1572 году прекратилась династия Ягеллонов, и отчасти затянувшаяся на много лет война России с Ливонией заставили императоров Максимилиана и Рудольфа II в 1576 и 1578 годах снарядить в Москву два посольства, в которых принимал участие некто Даниил Принц из Бухова. По возвращении из Москвы он составил для императора Максимилиана краткую записку о Московии, которую затем издал его внук под заглавием «Начало и возвышение Московии». С дипломатическими же поручениями был отправлен в Москву другой посол римского императора, Николай Варкоч. Ему пришлось быть в Московии целых три раза, в 1589,1593 и 1594 годах при царе Федоре Ивановиче, что дало возможность довольно внимательно присмотреться к внешнему и внутреннему укладу русской жизни того времени и затем выпустить в свет описание своего путешествия.
Если турецкие и польские дела заставляли Московское государство вести переписку с венским двором, то балтийский вопрос, довольно остро поставленный при Иване Грозном, приводил к дипломатическим сношениям с государствами, расположенными по берегам Балтийского и Немецкого морей. Так, например, в семидесятых годах XVI века в Москве два раза был датский посол Яков Ульфельд, на которого возложено было поручение уладить недоразумения, возникшие между Данией и Московским государством во время Ливонской войны. Потерпев неудачу в своих переговорах, Ульфельд, вероятно в целях самооправдания, издал описание своего путешествия, в котором дал весьма отрицательную характеристику Московии и ее жителям.
Но центральным узлом в сношениях России с Западной Европой в XVI веке являются те прочные связи, которые установились с Англией начиная с 1553 года. Английская торговая компания в поисках, с одной стороны, более короткого пути в Индию, а с другой — новых стран для своей промышленной деятельности снарядила, как известно, в пятидесятых годах XVI века морскую экспедицию в Северный Ледовитый океан. Один из трех кораблей, почти затертый льдами, случайно занесло в устье Северной Двины. Капитан его, Ричард Ченслер, был весьма милостиво принят при дворе Ивана Грозного, и английской торговой компании скоро удалось добиться права беспошлинной торговли в пределах Московского государства. Англичане появляются и в самой Москве, и в Вологде, и в Ярославле, и в новом городе — Архангельске. Однако вскоре они встречают довольно опасных конкурентов в лице голландцев, получивших также значительные льготы. Обе торговые компании вели между собой упорную борьбу. Для защиты своих торговых интересов англичане почти постоянно держали в Москве доверенных лиц. Когда же их привилегированному положению угрожала какая-нибудь серьезная опасность, английское правительство снаряжало в Москву чрезвычайные посольства для улаживания споров и разногласий. До нас дошли описания некоторых из этих посольств: Томаса Рандольфа в 1568–1569 годах, Ер. Боуса в 1583–1584 годах и Джильса Флетчера в 1588–1589 годах. Наибольший интерес представляет сочинение Флетчера, обладавшего солидным юридическим и богословским образованием. Его трактат «О государстве Русском» отличается весьма крупными достоинствами и наряду с «Записками» Герберштейна является лучшим пособием для изучения быта и нравов Московского государства XVI века. Во всех этих сочинениях много внимания уделено экономическим вопросам, которые наиболее интересовали, предприимчивых англичан. Но пожалуй, еще подробнее явления русской хозяйственной жизни освещены в записках торговых агентов английской компании, какими были сам Ченслер, какой-то неизвестный англичанин, проведший в Москве зиму 1557–1568 годов, Дженкинсон, совершивший в Россию большое путешествие в 1557 году и затем проехавший далее на восток, и Горсей, который оставался в Москве почти двадцать лет, с 1572 по 1591 год. Таким образом, известия англичан о России второй половины XVI века представляют исторический материал значительной научной ценности.
Но наряду с полномочными послами и торговыми комиссионерами в Россию эпохи Грозного и царя Федора продолжали заезжать случайные иностранные путешественники, подобно тому как это бывало еще в XV века. Так, в 1565 году мы встречаем в ней какого-то итальянца Рафаэля Барберини, прибывшего, может быть, с тайной мыслью подготовить сближение Московской Руси с папской курией, которая все еще не оставляла надежды подчинить ее своему церковному авторитету. Ведь как раз несколько лет спустя в Москве появится знаменитый Антоний Поссевин, который будет даже вести продолжительный диспут с царем Иваном Грозным по вопросам религиозного характера. Таким образом, в течение XVI века сношения России с Западной Европой приобретают прочный, вполне постоянный характер. Иностранцы с различных точек зрения могли изучать Московскую Русь, и каждый старательно записывал то, на чем преимущественно было сосредоточено его внимание.
Но особенно усилился приток иноземцев на Русь в эпоху Смуты и в годы, непосредственно за нею следовавшие. В водовороте разнообразных событий, совершавшихся в Московском государстве в это время, иноземные наблюдатели жадно ловили то, что могло, по их мнению, иметь интерес новизны и занимательности. Их внимание приковывали к себе главным образом факты и лица, иногда совершенно неожиданно появлявшиеся на поверхности исторического потока. Представители самых разнообразных национальностей и вероисповеданий толпились в это время вокруг законных и самозваных царей, иногда на много лет оставаясь на житье в пределах Московского государства. Большая часть из них старательно записывала все виденное и слышанное, мало заботясь о том, чтобы придать своему повествованию литературную форму. Из иностранных сочинений о России эпохи Смуты особенно ценным является объемный труд капитана Якова Маржерета, француза по происхождению, бывшего начальником телохранителей при царе Борисе и Лжедмитрии. Он не заполняет своего «Описания Российской державы» фактическими подробностями первых лет Смуты, подобно другим составителям записок и хроник того времени, а дает в нем превосходную характеристику как внешнего положения Московского государства, так и различных сторон его внутреннего быта.
Но как только в стране наступило успокоение, сношения России с Европой начинают приобретать регулярный характер. Наиболее промышленно развитые из европейских государств смотрят в это время на Московию не только как на арену приложения своей хозяйственной деятельности, но и как на страну, через которую удобнее всего поддерживать торговлю с азиатскими народами. Персия и Индия в это время приковывают к себе внимание представителей западноевропейского индустриализма. Кроме англичан и голландцев, торговые выгоды побуждают правительства других государств Западной Европы отправлять посольства или в Россию, или через нее в соседние азиатские страны. В 1602–1603 годах через Московию во владения персидского шаха Аббаса проехали два посла императора Рудольфа II — С. Какаш и Г. Тектандер. Они побывали и в Москве, и в Казани, где им даже пришлось зимовать, и в Астрахани и свои дорожные впечатления старательно заносили на бумагу. Но особенно большое значение для русской исторической науки имеет капитальный труд Адама Олеария, которого судьба три раза забрасывала в Россию — в 1634, 1636 и 1639 годах. Он был секретарем голштинского посольства, отправленного к московскому и персидскому дворам. Его перу принадлежит как превосходное описание географических достопримечательностей, встречавшихся посольству на пути его следования из Западной Европы в Персию, так и подробные характеристики всех сторон русской жизни той эпохи.
В царствование Алексея Михайловича Россия уже почти входит в семью европейских государств, так как продолжительные войны с Польшей, Швецией и Турцией заставляют ее вступать в довольно близкие дипломатические сношения с Западной Европой. При некоторых европейских дворах появляются постоянные русские резиденты, а в Москве уже встречаются полномочные министры западных государств в качестве дипломатических агентов. Священная Римская империя, заинтересованная, можно сказать, во всех вопросах русской внешней политики, старалась время от времени через своих послов давать желательное направление отношениям Москвы к Польше и Швеции и регулировать сношения царя с Оттоманской Портой и Крымом. Как раз в разгар войны царя Алексея со Швецией и Польшей в 1661–1663 годах прибыли в Москву от императора Леопольда Августин Майерберг и Гораций Гулиельм Кальвуций. Пробыв в России более года, они составили пространное донесение о своем посольстве для императора, а Майерберг сверх того еще напечатал весьма замечательное описание своего путешествия в Москву. Оно написано чрезвычайно живым литературным языком и наряду с трудом Олеария дает превосходный материал для изучения домашнего и общественного быта той эпохи. Почти в то же время был в России и архидьякон Павел Алеппский. Ему пришлось сопровождать в Москву своего отца, патриарха Антиохийского Макария, ездившего к царю Алексею, подобно другим высшим иерархам Восточной православной церкви, за милостыней, которой там обычно их щедро наделяли. В течение целых двух лет (с 1654 по 1656 год) он внимательно наблюдал русскую жизнь как в малороссийской Украине, так и в различных местностях Великороссии, где ему пришлось проезжать и останавливаться. Конечно, наибольшее количество страниц в своем труде Павел Алеппский отводит вопросам религиозного быта: описанию церквей и монастырей, церковных служб и процессий, верований и обрядов. Особенно интересно сопоставить наблюдения этого иноземца, приехавшего с православного Востока, с теми суждениями о русской вере, нравах и обычаях, которые высказывали иностранцы западноевропейского происхождения, католики и протестанты.
По мере того как влияние европейской культуры сказывалось все сильнее в русской жизни, в Москве все чаще можно было встретить иностранцев самых разнообразных профессий, приезжавших сюда или по собственной инициативе, или по приглашению царского правительства. Живя или при дворе московского государя, или в Немецкой слободе в Москве, эти иноземные наблюдатели могли почерпнуть из собственных впечатлений и из разговоров с осведомленными лицами много ценных и любопытных сведений. По возвращении на родину, иногда после долговременного пребывания в России, они издавали свои записки, в которых помещали все то, что могло, по их мнению, представить известный интерес для европейского общества. Так, Самуил Коллинс, занимавший с 1659 по 1666 год должность царского врача, составил довольно любопытную характеристику современного ему состояния России в виде письма к другу, живущему в Лондоне. А племянник другого царского врача, Яков Рейтенфельс, живший в России два года (1670–1672), напечатал очень ценный и систематически составленный труд, посвятив его своему покровителю, герцогу Тосканскому Козьме III.
Последние двадцать пять лет XVII века являются как бы преддверием к преобразовательной эпохе Петра Великого. Борьба старины с новизной в это время особенно сильно сказывается в русской жизни. На старой коре появляются новые побеги, в отцовский и дедовский житейский обиход все сильнее просачивается влияние европейской культуры. За это время, конечно, немало иностранцев побывало на Руси и при царе Федоре Алексеевиче, и при царевне Софье, и в первые годы самостоятельного правления Петра Великого. Благодаря той широкой внешней политике, которую в эти годы вела Россия в союзе с целым рядом европейских государств, эти иностранцы приезжали главным образом для разрешения задач чисто дипломатического характера. В 1678 году в Москву прибыло торжественное посольство из Польши во главе с князем Чарторыйским и Сапегой. Целых три месяца велись дипломатические переговоры, а один из дворян, находившихся в посольской свите, Бернгард Таннер, чех по происхождению, изучал в это время причудливые очертания русской жизни и составлял описание своего путешествия. На исходе правления царевны Софьи за несколько месяцев до ее падения в 1689 году в Москве появляется французский дипломатический агент Невилль, которого отправили по настоянию французского посла при польском дворе маркиза де Ботюна с целью выведать, в чем будут состоять переговоры отправленных в Москву шведского и бранденбургского посланников. За пять месяцев своего пребывания в Московском государстве Невилль получил довольно много впечатлений, связанных главным образом с личностью такого крупного реформатора, как князь В. В. Голицын, и с его широкими преобразовательными планами. В составленном им любопытном описании можно встретить много ценных характеристик и живых бытовых картин. В самом конце XVII века, в 1698 году, как раз в то время, когда Петр был за границей и затем тотчас по своем возвращении принялся за кровавую расправу со стрельцами, в Москву прибыл от цесаря Леопольда I чрезвычайный посол де Гвариент Ралль, секретарь которого Иоганн Корб составил дневник путешествия, заключающий в себе правдивое, изо дня в день составляемое описание всего виденного и слышанного. В этом дневнике перед нами уже выступают бледные абрисы преобразованной России, и, быть может, Корб был первым, кто поведал европейскому обществу о начале тех реформ, которые должны были ввести Россию в семью культурных западноевропейских государств.
Итак, за продолжительный, более чем в два века, период времени Московское государство посетило немало иностранцев. Почти каждый из них отметил в своих записках какую-нибудь новую черту или в его государственном и общественном строе, или в его культурно-бытовом укладе. Если в первое время сочинения иностранных путешественников о России похожи на беглые заметки случайных туристов, то позднее, особенно после Смуты, они все более приобретают характер вполне литературных произведений с подробным, иногда довольно достоверным содержанием. Мы уже отмечали, что для XVI века наиболее ценными являются описания путешествий Герберштейна и Флетчера, что же касается XVII столетия, то самый значительный исторический интерес здесь представляют сочинения Олеария, Майерберга и Рейтенфельса.
Конечно, из большого количества иностранных сочинений о России XV–XVII веков для настоящего сборника приходилось выбирать почти исключительно такие, в которых больше всего места отведено описаниям и характеристикам различных сторон русской жизни. Все те записки и дневники, в которых внимание автора преимущественно сосредоточено на фактической стороне рассказа, в которых на первый план выступают события из личной жизни мемуариста или рассказ испещрен историческими подробностями, приходилось оставлять в стороне, не включая в настоящее издание.
Для лиц, заинтересовавшихся теми первоисточниками, из которых извлечены помещаемые в настоящей книге отрывки, мы сочли не лишним привести подробный перечень всех тех иностранных сочинений о России XV–XVII веков, которыми нам пришлось воспользоваться. В дальнейшем под каждым отрывком читатель найдет только лишь указание на автора с глухой ссылкой на страницы его сочинения.
XV век
1. Путешествие в Тану Иосафата Барбаро, венецианского дворянина. — Библиотека иностранных писателей о России. Пер. В. Семенова. Т. I. СПб., 1836.
2. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей Венецианской республики, к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 г. — Там же.
XVI век
3. Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московитских делах. Пер. А. Малеина. — Издание Суворина. СПб., 1908.
4. Павел Иовий Новокомский. Книга о Московитском посольстве. Пер. А. Малеина. — Там же.
5. Письмо Альберта Кампензе к его святейшеству Папе Клименту VII о делах Московитских. — Библиотека иностранных писателей о России. Пер. В. Семенова. T. I. СПб., 1836.
6. Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и московитян. Архив ист. — юрид. сведений о России. — М., 1854.
7. Ричард Ченслер. Книга о великом и могущественном царе Русском и великом кн. Московском и о владениях, порядках и произведениях сюда относящихся. — Известия англичан о России во второй половине XVI в. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1884. Октябрь — декабрь.
8. Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 1557-58 гг. при царском дворе. — Там же.
9. Путешествие мистера Антона Дженкинсона. — Там же.
10. Путешествие Томаса Рандольфа. — Там же.
11. Посольство Ер. Боуса. — Там же.
12. Путешествия в Московию Рафаэля Барберини в 1565 г. — Сказания иностранцев о России в XVI и XVII вв. СПб., 1843.
13. Путешествие в Россию датского посланника Якова Ульфельда в XVI в. Пер. Ел. Барсова. — М., 1889.
14. Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила, принца из Бухова. Пер. И. А. Тихомирова. — Издание Императорского общества истории и древностей Российских при Московском университете, 1877.
15. Записки о Московии XVI в. сэра Джерома Горсея. Пер. Н. А. Белозерской. — Издание Суворина. СПб., 1909.
16. О государстве Русском. Сочинение Флетчера. — Издание Суворина. СПб., 1906.
17. Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варкоча. 1593 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. № 4, 1874.
XVII век
18. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского. Сочинение капитана Маржерета. Пер. Н. Устрялова. — Сказания современников о Дмитрии Самозванце. 4.1. СПб., 1859.
19. Какаш и Тектандер. Путешествие в Персию через Московию 1602–1603 гг. Пер. А. Станкевича // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1896.
20. Адам Олеарий. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах. Пер. Павла Барсова. М., 1870.
21. Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века. Пер. с арабского Г. Муркоса. Вып. II, III и IV. М., 1897–1898.
22. Самуил Коллинс. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Пер. Петра Киреевского. М., 1846.
23. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга в 1661 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1873, № 3.
24. Яков Рейтенфельс. Сказания светлейшему герцогу Козьме III Тосканскому о Московии. Пер. Алексея Станкевича. М., 1905.
25. Бернгард Таннер. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1878 г. Пер. И. Ивакина. М., 1891.
26. Невилль. Записки о Московии. 1689 г. — Русская старина. 1891 г. 71 т.
27. КорбИог. Георг. Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I в 1698 г. Пер. Б. Женева и М. Семевского. М., 1867.