Правление Василия III кажется на первый взгляд менее заметным и не столь значимым для истории, как пребывание у власти Ивана III, завершившееся единением Великой Руси, и полное драматических событий царствование его сына, Ивана IV. В окружении двух Иванов Василий III выглядит не такой яркой личностью, и его правление часто характеризуется как всего лишь продолжающее отцовское или предшествующее сыновнему. Некоторые исследователи склонны говорить о его времени как о переходном периоде — термин, к которому историки часто прибегают, не желая подробно анализировать ту или иную стадию исторического развития.

Деятели западной исторической науки смогли по достоинству оценить Василия III благодаря посланнику германского императора барону Сигизмунду фон Герберштейну. Барон прибыл в Москву и проявил себя тонким наблюдателем. Он владел славянским языком и сумел понять Русь, русских людей в значительно большей степени, нежели кто-либо еще из его коллег-дипломатов. В своей знаменитой книге о Руси, основанной на серьезном изучении русской истории и общества, а также на личных впечатлениях, Герберштейн отмечает, что «в том, как он управлял своим народом» Василий «легко превзошел всех правителей целого мира». Согласно Герберштейну, русские «открыто заявляли, что воля князя — это воля Господа и что все, что делает князь, делается по воле Господа. Точно так же, если кто-то задает вопрос о чем-то неясном или сомнительном, русские привычно отвечают, что о том ведают Господь и великий князь».

Уверенность в собственной исключительности была внушена Василию как дальновидным отцом, так и матерью, хитрой византийской царевной. Византийскую дипломатичность действительно можно почувствовать во всей политике Василия, особенно в международных делах. Подавляя сопротивление своей власти внутри страны, он использовал жесткую силу, или хитрость, или и то и другое. Следует отметить, что он редко прибегал к смертной казни, чтобы расправиться со своими противниками, хотя многие из них по его приказу были заключены в тюрьму или изгнаны. Это резко контрастирует с той волной террора, которая захлестнула Русь во время царствования его сына, царя Ивана IV.

Не только тщеславие побуждало Василия твердо проводить политику объединения Русского государства. Так же, как и отец, он, несомненно, преследовал и государственные интересы. Русь находилась в окружении враждебно настроенных государств, особенное беспокойство вызывали южные и юго-восточные границы, и это убеждало Василия в необходимости централизации управления страной. Такое убеждение разделяли многие из его советников и большинство великороссов.

Как и его отец, Василий III был увлеченным строителем. Он субсидировал возведение многих церквей, включая собор Архангела Михаила в Московском Кремле (фундамент которого был заложен в последние месяцы царствования его отца) и ряд новых фортификационных сооружений — например, каменные стены в Нижнем Новгороде и Туле. Новый великокняжеский дворец был завершен в 1508 году, и Василий переселился туда с женой Соломонией в мае того же года. В создании и украшении церквей Василий, который, несомненно, высоко ценил искусство, руководствовался как своими религиозными чувствами, так и эстетическим вкусом. Когда он вошел в Успенский собор в Кремле в 1515 году сразу же после того, как там были завершены новые фрески, он воскликнул, что чувствует себя так, как будто бы оказался на небесах. Известно, что ему нравился древнерусский язык и он умел изъясняться на нем. Согласно Псковской летописи, когда во время одной из поездок по Северной Руси Василий решил развестись с Соломонией (она была бесплодной), он произнес: «Люте (то есть беда) мне, кому уподоблюся аз; не уподобихся ни ко птицам небесным, яко птицы небесный плодовиты суть, ни зверем земным, яко звери земнии плодовити суть, не уподобихся аз никому же, ни водам, яко же воды сиа плодовити суть, волны бо их утешающа и рыбы их глумящеся». Затем он посмотрел на землю и воскликнул: «Господи! Не уподобихся аз ни земли сей, яко земля приносить плоды своя на всяко время!..» Сохранилось несколько писем Василия к его второй жене Елене, урожденной княжне Глинской. Он диктовал их секретарю, но стиль, несомненно, его собственный — непринужденный и живой. Эти письма показывают, как тепло он относился к жене и маленькому сыну Ивану (будущему царю Ивану IV) и как беспокоился об их здоровье. Сам Василий был физически крепким и активным. Он много путешествовал либо по делам, либо с целью паломничества, посещая различные монастыри. Его страстью была охота.

Некоторые из его шагов, по-видимому, были подсказаны советниками, но по всем важным вопросам он принимал решение самостоятельно. Среди его советников, если начинать с представителей духовенства, был его бывший противник Вассиан (прежде князь Василий Иванович Патрикеев), постриженный в монахи по приказу Ивана III в 1499 году. Около 1509 года Василий III позволил ему возвратиться в Москву. На протяжении примерно двенадцати лет они были в дружеских отношениях, но около 1521 года Вассиан утратил свое влияние, а в 1531 году впал в немилость, поскольку поддерживал «заволжских старцев» и был стойким противником иосифлян, как называли последователей Иосифа Волоцкого.

Иосиф Волоцкий умер в 1515 году, но его дело было продолжено учеником Даниилом, который наследовал ему в качестве настоятеля Волоцкого монастыря. В 1522 году Даниил был посвящен в сан митрополита, и с его восхождением на московский духовный стол иосифлянство прочно утвердилось в своем влиянии на церковь и русское государство. В 1531 году монах Вассиан, главный оппонент Даниила, предстал перед судом церковного собора и был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Даниил во всем поддерживал великого князя и редко пользовался традиционным правом митрополита обращаться к великому князю с просьбой о смягчении суровых наказаний, наложенных на его противников. Однажды (в случае с князем Василием Шемячичем в 1523 году) он даже не воспротивился аресту человека, чью свободу сам до этого клятвенно гарантировал. Поэтому боярин И. Н. Берсень-Беклемишев обвинил Даниила в клятвопреступлении (два года спустя Берсень был казнен).

Герберштейн описывает Даниила как мужчину «с сильным тучным телом, чье лицо всегда было румяно-красным. Казалось, что он больше посвятил себя служению желудку, нежели посту, добродетелям и молитвам, когда же он должен был проводить публичную службу, он обычно обкуривал свое лицо серным дымом, чтобы оно становилось бледным». По меркам своего времени Даниил был образованным человеком, но, конечно, его нельзя назвать глубоко ученым. Его писания имели большое влияние на московских читателей. В своих трудах он рассуждал о церковных догматах, а также моральных обязанностях мужчин и женщин. Он критиковал различные проявления моральной распущенности, яростно выступал против пьянства простого народа и роскошной жизни бояр, упрекал власть имущих в притеснении низших классов. В отличие от изысканного византийского стиля его догматических трактатов сочиненные им проповеди написаны простым и образным русским языком. Вероятно, под их влиянием сформировался эпистолярный стиль царя Ивана IV. Одно из писем Даниила — о способе соединения пальцев для молитвы — сыграло значительную роль в будущем расколе русской церкви. Основывая свое учение на авторитете Феодорита Кире кого, Даниил рекомендовал двоеперстие, что символизировало двойственную природу Христа. Между прочим, позднее было доказано, что старый греческий трактат, которым Даниил пользовался в славянском переводе, приписывался Феодориту ошибочно.

Основным советником Василия, конечно же, была Боярская дума. Отношения между Василием и боярами требуют пояснения. С моей точки зрения, при всей своей власти Василий не был абсолютным монархом, поскольку вынужден был считаться с боярством. Представляется, что историки придавали слишком много веса обобщенным суждениям Герберштейна, а также гневным словам Берсень-Беклемишева, согласно которому Василий не выказывал уважения старым советникам, а решал все государственные дела в своей спальне с одним или двумя помощниками. Между прочим, Василий мог себе позволить сурово расправиться с таким яростным противником, как Берсень-Беклемишев (чья семья, кстати, не принадлежала к боярской верхушке), но был достаточно осторожен по отношению к боярству как классу. Во время царствования Василия III Боярская дума заседала постоянно. За исключением случаев государственной измены, никто из видных бояр не был отстранен Василием от должности; даже военачальники, которые по халатности проигрывали битвы, редко получали выговоры. Ведущие бояре получали наиболее выгодные должности, и правительство Василия не делало никаких попыток вмешаться в боярские права. В качестве меры предосторожности Василий III требовал, чтобы князья, находящиеся у него на службе, давали клятву верности, подобную той, что дал князь Данила Холмский Ивану III в 1474 году.

Ко времени, когда Василий взошел на трон, ключевую позицию главы Боярской думы занимал его зять, князь Василий Холмский. Следует вспомнить, что князь Холмский был назначен на это место в 1499 году Иваном III взамен князя Ивана Патрикеева, защитника прав заключенного под стражу несчастного внука Ивана III Дмитрия. В 1508 году Холмский был внезапно схвачен и отправлен в Белоозеро, где умер в тюрьме в 1524 году. У Василия III, вероятно, были особые причины убрать его. Скорее всего, это были соображения династического характера: возможно, князь Холмский пытался вступиться за Дмитрия. Даже если он только посоветовал освободить царевича из заключения, Василий, должно быть, усомнился в его верности себе. Спустя год после отстранения Холмского Дмитрий умер в тюрьме.

Преемником Холмского стал князь Даниил Щеня, один из наиболее выдающихся русских военачальников того периода, одержавший победу при Ведроше в 1500 году. Как и Патрикеевы, Щеня был потомком Гедимина. Он был двоюродным братом Вассиана Патрикеева, и, по всей видимости, именно по его просьбе Вассиан был возвращен в Москву. Щеня умер в 1516 году, и нет точных свидетельств о том, кто получил затем его должность. Около 1520 года главой думы был назначен князь Дмитрий Федорович Вольский, который занимал этот пост около тридцати лет до самой своей смерти. Вольский принадлежал к видной западнорусской княжеской фамилии. Его отец приехал из Литвы в Москву в 1482 году и впоследствии женился на рязанской княжне, племяннице Ивана III. Таким образом, Дмитрий Вольский был вторым двоюродным братом Василия III. Среди других видных титулованных боярских фамилий этого периода были князья Пенковы из ярославской княжеской ветви, князья Шуйские из суздальской ветви и князья Оболенские из черниговской ветви. Из нетитулованных боярских фамилий здесь следует отметить Кошкиных, Челядниных, Воронцовых, Сабуровых и Головиных.

Наиболее колоритной фигурой среди бояр был князь Михаил Львович Глинский. Князья Глинские были западнорусским родом монгольского происхождения, и у них были уделы в Северской земле, в то время находившейся под властью великого князя Литовского. Михаил Глинский получил блестящее образование и в молодости провел двенадцать лет за границей, в Германии, Италии (где был обращен в католицизм) и Испании. В течение некоторого времени он служил в армии герцога Альбрехта Саксонского. После возвращения в Литву он стал влиятельным лицом в литовской политике. Он также проявил себя как удачливый полководец в войнах против крымских татар. Будучи человеком больших с способностей и обладая еще большими амбициями, Глинский имел много сторонников среди русских в Литве, но приобрел и немало врагов среди литовских вельмож. Польский летописец Стрыйковский рассказывает, что последователи Глинского мечтали о восстановлении Киевского государства и провозглашении Глинского великим князем Киевским и всей Литвы. Король Александр высоко его ценил, но после смерти Александра в 1506 году отношения между Глинским и короной стали натянутыми. Глинский был обвинен в заговоре против брата и наследника Александра — короля Сигизмунда!. В 1508 году Глинский действительно восстал против короля и перешел под протекцию Василия III. Восстание потерпело неудачу, несмотря на поддержку Москвы, ив 1510 году Глинский сбежал со всем своим семейством в Московию. Благодаря его знанию западных языков и западного образа жизни, а также близкому знакомству с литовскими и польскими делами он оказался бесценным помощником для Василия III. Глинский сознавал это и рассчитывал на хорошую награду за свои заслуги. Когда разразилась новая война между Литвой и Московским государством и московитами был захвачен Смоленск, Глинский потребовал для себя пост наместника завоеванной области (1514 год). Но назначение получил другой человек, и Глинский решил перейти на сторону Сигизмунда. Но один из его приближенных сообщил первому попавшемуся русскому командиру о намерениях своего господина, и князя схватили. В Москве Глинский под угрозой казни объявил о своем желании возвратиться в лоно православной церкви, и смертный приговор ему заменили тюремным заключением. Лишь после того, как Василий III женился на племяннице Глинского Елене, князь был освобожден из-под стражи (1526 год). В последние годы царствования Василия Глинский был одним из наиболее влиятельных людей при великокняжеском дворе.

Хотя Василию III поддержка со стороны бояр была политически необходима, он, как правило, выбирал советников, которым мог бы доверять, не из их числа, а из дьяков, хотя обычай и не позволял назначать кого-либо из последних на высшие должности в царстве. Василий использовал дьяков как на дипломатической службе, так и во внутреннем управлении. Видным среди них был Василий Третьяк Долматов, который начал свою карьеру еще при Иване III. В 1510 году Василий дал Долматову неприятное поручение — отменить свободы города Пскова. Долматов блестяще справился с этой задачей, умело предотвратив попытку восстания в Пскове. Дальнейшая судьба Долматова — свидетельство тому, сколь непрочно было положение дьяков, занимавших государственные посты, и как они были беззащитны перед волей великого князя. Согласно Герберштейну, через несколько лет после псковских событий, в которых так ярко проявил себя Долматов, Василий решил направить его в качестве посланника к императору Максимилиану. Долматов отказался от этой службы, аргументируя это тем, что у него недостаточно денег для такого путешествия. После этого он по приказу Василия был сослан в Белоозеро и заключен там в тюрьму. После смерти Долматова вся его собственность была конфискована. После него управление Псковом было доверено еще одному выдающемуся дьяку, Михаилу Григорьевичу Мисюрь-Мунехину (под формальной властью боярина), тому самому, что в 1493 году побывал в Египте. Мунехин оставался в Пскове вплоть до смерти в 1528 году. Он принадлежал к образованной элите московского общества и был тесно связан с настоятелем Елеазаровского монастыря Филофеем, автором теории Третьего Рима. Человек глубоко религиозный, Мунехин активно участвовал в церковных делах и основал Псково-Печорский монастырь возле ливонской границы, который, как предполагалось, должен был возродить и продолжить традиции Киево-Печерского монастыря. Этот монастырь, находясь лицом к лицу с западным миром, действительно стал важным аванпостом русской духовности.

При жизни Мисюрь-Мунехин пользовался благосклонностью Василия, но, когда он умер, вся его собственность, как и в случае с Долматовым, согласно Псковской летописи, досталась Василию.