Главным событием церковной жизни в период правления Македонской династии является окончательное разделение церквей, Восточной и Западной, на восточно-православную и западно-католическую, завершившееся после почти двухвековых споров.
Первым делом основателя Македонской династии Василия I в церковной жизни было низложение патриарха Фотия и восстановление на патриаршем престоле низложенного при Михаиле III Игнатия. Этим Василий надеялся, во-первых, угодить папе, который поддерживал свергнутого патриарха, а во-вторых, народу, среди которого, как он прекрасно знал, было много сторонников Игнатия. Таким путем он стремился обрести поддержку, чтобы чувствовать себя увереннее на неправедно захваченном троне. Для папства это был момент кажущегося торжества на Востоке. На соборах в Риме и затем, в присутствии папских легатов, в Константинополе (869 год) Фотий вместе со своими сторонниками был предан проклятию.
Но если в отношении византийской церковной жизни империя, можно сказать, уступила папе по всем пунктам, то нельзя того же сказать о церковных делах в Болгарии, где, как уже говорилось, в конце правления Михаила III восторжествовало латинское духовенство. Василий I, несмотря на противодействие папских легатов и недовольство самого папы, добился удаления латинских священников из Болгарии, и болгарский царь Борис снова примкнул к Восточной церкви. Последнее обстоятельство имело громадное влияние на дальнейшую историческую судьбу болгарского народа.
Низложенный и преданный проклятию, брошенный в тюрьму, Фотий тем не менее сохранил немало сторонников. Постепенно и сам Василий пришел к выводу, что совершил в его отношении ошибку. Он возвратил Фотия из заточения, поселил во дворце и поручил ему воспитание и образование своих детей. Более того, после смерти Игнатия император предложил Фотию снова занять патриарший престол, что знаменовало собой начало новой политики по отношению к папе.
В 879 году в Константинополе был созван собор, который по числу собравшихся иерархов и великолепию обстановки превосходил даже некоторые из Вселенских соборов. По словам одного историка{144}, он «представлял в целом поистине величественное явление, какого не видали со времени Халкидонского собора»[116]. Легаты папы Иоанна VIII присутствовали на соборе и не только согласились на снятие с Фотия осуждения и восстановление с ним общения римской церкви, но и выслушали без возражения прочитанный на соборе Никео-Константинопольский символ веры без прибавления уже распространенного на Западе филиокве{145}. На последнем заседании собора папские легаты воскликнули: «Кто не признает Фотия священным патриархом и не будет иметь с ним общения, то жребий того да будет вместе с Иудой и да не будет тот причислен к христианам!» «Прославлением Фотия, — пишет католический историк, — открылись заседания собора, и тем же прославлением закончились»[117]. Собор доказывал, что папа является таким же патриархом, как и все другие патриархи, и что у него нет прав на управление всей церковью; поэтому и константинопольский патриарх в папском утверждении не нуждается.
Папа, будучи страшно раздражен постановлениями собора 879 года, отправил в Константинополь нового легата, который должен был настоять на уничтожении неугодных папе постановлений собора, а также добиться уступки относительно болгарской церкви. Однако ни император Василий, ни Фотий ни в чем уступать не захотели, а легат был даже подвергнут аресту. Взаимоотношения между империей и Римом полностью не прекратились, но стали весьма неопределенными.
Фотий, сыгравший в высшей степени важную роль как в церковной, так и вообще в культурной жизни Византии, не оставался на патриаршей кафедре до конца жизни; он был лишен ее при вступлении в 886 году на престол своего ученика и сына Василия I — Льва VI и умер только пять лет спустя.
Низложение Фотия императором Львом VI объясняется опасением перед усиливавшимся политическим влиянием Фотия и его партии, а также желанием нового императора возвести на патриарший престол своего брата Стефана, дабы получить полную власть над церковью, чему препятствовала бы твердая воля Фотия. При преемниках Фотия наметилась тенденция к примирению с римской церковью на основе обоюдных уступок.
Церковные дела в Византии осложнились в начале X века во время патриаршества Николая Мистика, родственника и ученика Фотия, самого выдающегося после него иерарха. Благороднейшие стороны Фотия, по словам Хергенрётера, «жили в его ученике Николае Мистике, который более, чем другие, стремился следовать предначертанному им идеалу патриарха»[118]. Этот патриарх оставил весьма интересное собрание писем, весьма ценных с исторической и церковной точек зрения.
Между императором Львом и патриархом Николаем Мистиком возникли крупные разногласия из-за четвертого брака императора, что противоречило церковным правилам. Несмотря на это, император заставил придворного священника обвенчать его и после венчания, за отсутствием патриарха, сам возложил на свежеиспеченную супругу императорскую корону. Это дало повод Николаю Мистику впоследствии сказать, что император был одновременно «и женихом, и архиереем».
Происшедшее вызвало сильное смущение в народе. Непокорный Николай Мистик был низложен и отправлен в изгнание. Собор в Константинополе, в присутствии папских легатов, решил четвертый брак императора не расторгать. На патриарший престол был возведен Евфимий. В результате среди византийского духовенства образовались две партии. Одна, стоявшая на стороне Николая Мистика, была против признания четвертого брака императора и поносила нового патриарха Евфимия. Другая, представлявшая меньшинство, соглашалась с соборным постановлением и признавала Евфимия главой церкви. Раскол перешел из столицы в провинции. Повсюду происходила упорная борьба между николаитами и евфимитами, пока наконец император в 912 году, незадолго до своей смерти, не вернул Николая Мистика из заточения и, низложив Евфимия, восстановил на патриаршем престоле.
Во время регентства Зои, четвертой жены Льва VI, управлявшей государством за малолетством сына Константина VII Багрянородного, Николай Мистик был, по сути, лишен какой-либо власти. Но когда в 919 году управление государством перешло в руки тестя Константина, Романа I Лакапина, и Зоя была пострижена в монахини, Николай Мистик вновь обрел прежнее влияние. Главным фактом последних лет его патриаршества был собор в Константинополе, на котором николаиты и евфимиты составили «том единения». После переписки с папой последний согласился послать в Константинополь двух епископов, которые, с его соизволения, осудили смущение, внесенное четвертым браком императора Льва. После этого общение между константинопольской и римской церквями было восстановлено. Русский церковный историк А. П. Лебедев по этому поводу пишет: «Патриарх Николай вышел из этого нового столкновения церкви Константинопольской с Римской полным победителем. Церковь Римская должна была уступить церкви Константинопольской и осудить свое собственное деяние!»[119]
Очень интересной личностью с церковной точки зрения является император Никифор Фока. Одаренный император-воин, имя которого связано с блестящими страницами византийской военной истории, он, особенно до вступления на престол, увлекался иноческими идеалами, носил власяницу и поддерживал тесные отношения со знаменитым основателем Большого монастыря на Афоне, св. Афанасием Афонским. Житие Афанасия сообщает, будто бы однажды в порыве религиозного увлечения Никифор открыл Афанасию свою заветную мысль уйти от мирской суеты и предаться служению Богу. Византийский историк Лев Диакон пишет, что Никифор был неумолим в молитвах и нисколько не подвержен тщеславию. Он был наполовину солдат, наполовину аскет. Поэтому многие смутились, когда, вступив на престол, Никифор Фока женился на молодой красивой вдове покойного императора Романа П — Феофано, которая пользовалась чрезвычайно сомнительной славой. Впоследствии на гробнице Никифора было между прочим написано, что Никифор «все победил, исключая женщины».
Знаменита изданная в 964 году новелла Никифора о монастырях и связанных с ними религиозно-благотворительных учреждениях. Перед началом иконоборчества, то есть в конце VII и начале VIII века, Восточная церковь владела громадными земельными богатствами. Но императоры-иконоборцы VIII века открыли поход против монастырей; часть монастырей была закрыта, и достояние их отобрали в казну. Последняя мера совпала по времени с аналогичной секуляризацией церковных имуществ на западе во франкском государстве, при знаменитом майордоме Карле Мартелле. С окончанием иконоборчества и восшествием на престол Македонской династии число монастырей и количество земли, поступавшей в их владение, стали быстро возрастать, что заставило Романа 1 Лакапина издать новеллу, направленную на ограничение роста монастырского землевладения. Но особенно решительно высказывалась новелла Никифора Фоки 964 года. Ею отмечалось безмерное любостяжание в монастырях и «других священных домах», запрещалось строить новые монастыри и ограничивались пожертвования и вклады в пользу старых монастырей, богаделен и странноприимных домов, а также митрополитов и епископов.
Этот закон вызвал сильное раздражение у религиозно настроенного населения и не мог, даже при неполном его применении, долго просуществовать. Василий II отменил закон Никифора Фоки, «как направленный к оскорблению и обиде не только церквей и богоугодных домов, но и самого Бога», и восстановил прежние законы Василия I и Льва VI Мудрого и новеллы Константина Багрянородного. Надо заметить, что Василий считал новеллу Никифора Фоки причиной гнева Божьего, обрушившегося на империю в восьмидесятых годах X века, когда она оказалась на краю гибели.
С именами Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия связывается начало новой эпохи в жизни знаменитого монастырями Афона. Отдельные подвижники жили на Афоне со времени начала монашества в IV веке. В эпоху иконоборческих смут VIII века в малодоступных местностях Афона искали спасения многие из преследуемых иконопочитателей: они привозили с собой церковную утварь, мощи, рукописи. Но спокойной жизни на Афоне не было из-за опустошительных нападений с моря арабов — монахов убивали или увозили в плен. До середины X века Афон пережил несколько периодов запустений. Но при Никифоре Фоке после того, как уже известный нам св. Афанасий Афонский построил первый большой монастырь, афонское монашество укрепилось. По примеру монастыря св. Афанасия стали основываться другие монастыри, и притом не только греческие. При Василии II возник монастырь Иверский, или Грузинский; выходцы из Италии основали монастыри Римский и Амальфитанский. Около 1000 года, когда умер в Глубокой старости св. Афанасий, на Афоне было, по словам епископа Порфирия Успенского{146}, глубокого знатока христианского Востока, 3000 «разнонародных монахов». В XI веке есть известие уже и о русской обители. Впервые официально Афон был назван Святой горой во втором его уставе (типике), данном примерно в середине XI века императором Константином IX Мономахом. Управление монастырями поручалось совету игуменов — протату во главе с протом. Таким образом, в эпоху Македонской династии на Афоне окончательно образовался в высшей степени важный культурный центр не только для Византии, но и для других стран.
Вопрос о разделении церквей, резко поставленный в IX веке, нашел свое окончательное разрешение в середине XI века. Помимо общих причин догматического характера, надо иметь в виду в данном случае условия южноитальянской жизни в середине XI века, без сомнения ускорившие факт разделения. В середине XI века на папском престоле сидел Лев IX, который был не только религиозным, но и политическим деятелем. Клюнийское движение, охватившее обширные круги западноевропейского духовенства и поставившее себе задачей реформу церкви в смысле восстановления ее павших нравов и уничтожения укоренившихся в церкви светских обычаев и привычек, развивалось под непосредственным руководством папы. Клюнийцы обрели большую популярность в Южной Италии, что было в высшей степени неприятно Восточной церкви. При этом Лев IX активно вмешивался в южноитальянскую политику. Но, несмотря на все это, казалось, разрыва можно избежать, тем более что византийский император Константин IX Мономах склонялся к компромиссу.
Однако прибывшие в Константинополь папские легаты, прежде всего кардинал Гумберт, держались гордо и заносчиво. Патриарх Михаил Керуларий, в свою очередь, также отказался идти на какие бы то ни было уступки Риму. В результате летом 1054 года легаты положили на алтарь храма Св. Софии отлучительную грамоту, в которой провозглашалась патриарху «Михаилу и сообщникам его, пребывающим в вышеуказанных заблуждениях и предерзостях, анафема... вместе со всеми еретиками, купно же с дьяволом и ангелами его». В ответ на это патриарх созвал собор, на котором была произнесена анафема на римских легатов и соприкосновенных к ним лиц, пришедших «в богохранимый град, подобно грому, или буре, или граду, или лучше, подобно диким кабанам, чтобы низвергнуть истину».
Так в 1054 году произошел окончательный раскол Западной и Восточной церкви. Через патриарха Антиохийского Михаил Керуларий известил патриархов Иерусалимского и Александрийского о разделении церквей. Отношение трех восточных патриархов к происшедшему было для него исключительно важно. Можно с уверенностью утверждать, что три восточных патриарха остались верны православию и поддержали патриарха Константинопольского.
С точки зрения патриарха Константинопольского, раскол 1054 года можно рассматривать как большую победу, которая сделала его совершенно независимым от папских претензий. Его авторитет значительно возрос в славянском мире и среди восточных патриархатов. Однако с политической точки зрения раскол 1054 года стал для империи фатальным, так как свел на нет в будущем любое соглашение с Западом. Вот как Л. Брейе оценивает последствия этого разрыва: «Именно этот раскол сделал бесполезными все усилия по примирению империи Константинополя и Запада, именно этот раскол проложил путь к упадку и падению империи»[120].
Разрыв церквей в 1054 году непосредственно ощутили только официальные круги. Население некоторое время даже не знало о доктринальных расхождениях Рима и Константинополя. Интересно отметить отношение Руси к этому событию. Русские митрополиты XI века, назначаемые или утверждаемые Константинополем, естественно, приняли византийскую точку зрения. Однако русский народ не имел никаких претензий к латинской церкви и не находил каких-либо неточностей в ее учении. И даже русский князь XI века мог обратиться к папе за помощью против узурпатора, и это не вызывало ни удивления, ни протестов[121].