Обычно как одна из главных причин поразительных военных успехов арабов в VII веке приводится религиозный энтузиазм мусульман, переходивший часто в полную нетерпимость по отношению к иноверцам. Арабы будто бы бросились на азиатские и африканские области, выполняя завет пророка, предписывавший обращение всего мира в новую веру; одержанные арабами победы объяснялись религиозным воодушевлением, заставлявшим фанатиков-мусульман с презрением относиться к смерти и сделавшим, таким образом, их натиск непреодолимым.

Эта точка зрения должна быть признана ошибочной. В момент смерти Мухаммеда убежденных мусульман было немного, но и это меньшинство до окончания первых великих завоеваний оставалось в Медине; лишь очень немногие мусульмане бились в Сирии и Персии. Громадное же большинство воевавших арабов были бедуинами, знавшими ислам лишь по имени; они имели в виду исключительно материальные, житейские выгоды и жаждали добычи. О каком-либо религиозном энтузиазме с их стороны не могло быть и речи. Кроме того, первоначальный ислам был терпим. Коран прямо заявляет: «В религии нет принуждения» (II, 257) и говорит о допущении Богом других религий: «Господь твой если бы захотел, сделал бы людей одной религиозной общиной» (XI, 120). Религиозный фанатизм и религиозная нетерпимость в исламе есть явление позднейшее, несвойственное арабской нации. Следовательно, вопрос о религиозном фанатизме арабов-завоевателей VII века отпадает.

Согласно ряду исследований в основе неудержимого арабского натиска была причина практического характера: бедная природа Аравии перестала соответствовать их жизненным потребностям. Успехи арабов, однако, были связаны с ситуацией в византийских восточных и южных провинциях, жители которых готовы были отделиться от Византии и очутиться под чьим угодно владычеством, лишь бы не подвергаться преследованиям за свое монофизитство. Так, граждане Эмессы (Химса), как утверждает арабский историк IX века Белазури, обратились к арабам, говоря: «Ваша власть и правосудие приятнее нам, чем та тирания и те оскорбления, которым мы подвергались». Это, конечно, арабское свидетельство, однако оно точно отражает образ мысли православного населения. Кроме того, большая часть жителей византийских областей Сирии и Палестины принадлежала к арабам. Так что завоеватели встретили в покоренной стране единоплеменное население, говорившее на их языке. По словам одного ученого^{83}, «дело, таким образом, не шло о покорении иностранного владения, дань с которого была бы единственной прямой выгодой, но о возвращении части отечества, изнемогавшей под чужеземным игом»[47].

Не надо упускать из виду, что армия Византии после продолжительных, хотя и удачных войн с персами находилась не в лучшем состоянии. Солдат, несмотря на потери в персидских войнах, скорее всего, хватало, однако общая ее организация никуда не годилась. Войско делилось на много подразделений, каждым из которых командовали пять различных дуксов, облеченных одинаковыми полномочиями. Их личное соперничество, отсутствие сотрудничества и координации в достижении общей цели, их военная бездарность — все это вместе парализовало сопротивление арабам. Солдаты были не лучше командиров; новобранцы, пришедшие на смену погибшим ветеранам, имели плохую подготовку; при первых же неудачах началось массовое дезертирство. «Нет сомнения, что многочисленны те причины, которые объясняют потрясающий успех арабов, — говорил Масперо, — однако основная причина византийского поражения в долине Нила заключалась в удручающем состоянии армии»[48].

Г. Гельцер^{84}, изучая папирусы, пришел к выводу, что образовавшееся в Египте в период, предшествующий арабскому завоеванию, сословие крупных землевладельцев, фактически обособившихся от центрального правительства, но и не создавших настоящей местной власти, также способствовало падению византийского владычества. Английский папиролог Х. И. Белл^{85} назвал завоевание Египта арабами «не чудом.., а только лишь коллапсом системы, сгнившей на корню»[49]. Таким образом, успеху арабов способствовали религиозная ситуация в Сирии, Палестине и Египте, этническое родство населения первых двух стран с жителями Аравии, разложение византийской армии и слабость гражданской администрации.

Что касается количества войск с обеих сторон, то надо иметь в виду, что как византийская, так и арабская историческая традиции чрезмерно преувеличивают их число. На самом деле воюющие армии были не так уж и велики. Некоторые ученые для общего числа арабского войска, сделавшего сирийскую и палестинскую кампанию, дают цифру, и то опасаясь преувеличения, 27000 человек. Византийское войско было, по всей вероятности, еще меньше.

При более внимательном изучении эпохи первоначального ислама его религиозная сторона в ходе событий того времени отступает на задний план. «Ислам, — по словам одного исследователя^{86}, — изменился в силу политическую, потому что он только как таковая мог восторжествовать над своими врагами; если бы ислам всегда оставался простым моральным и религиозным учением, он быстро перестал бы жить в скептической и материалистической Аравии, и особенно в столь враждебной обстановке Мекки»[50].