В мои детские годы в селе Жерновогорье, в далекой глуши Вятского края, меня впечатляли старики. Их встречалось очень мало на улице: основную массу мужиков съели войны и прочие лихолетья. Старух было намного больше. Старики казались мне совсем ветхими: у одного вместо ноги — деревяшка (инвалид еще Первой мировой), другой физически так выработался за жизнь, что уже не мог почти ходить, на лавочку за ворота его выводили два человека — ноги не держали. Третий сидел на бревне за воротами своего дома и целыми днями курил трубку (не цигарку с самосадом или махоркой — как прочие). Его тоже не взяли на войну — по старости...

И все эти старики сидели летом в валенках на лавочках — то поодиночке, то вдвоем — и смотрели на мир с живым интересом. Иногда они перебирались друг к другу и вели серьезные, основательные разговоры: о погоде, о старых ранах, ноющих к дождю и ветру, о былых временах... При этом новая жизнь им все же нравилась. Хлеб есть, погода хорошая (в плохую они чаще лежали дома — на печи), ходят взад-вперед разные люди. И о каждом из них можно кое-что вспомнить, подумать и что-то сказать. Ведь они знали этих людей с их рождения...

А люди-то проходили разные: веселые и хмурые, шустрые и тихие, умные и глупые, родные и чужие... И мир каждого человека этим старикам (как мне сейчас кажется) мерцал своим оттенком — как драгоценный камень. Этим-то они и любовались — со стороны...

Когда я уже маленько подрос, все эти старики исчезли куда-то (поумирали, надо полагать). И никто часами не сидел на завалинке, щуря глаза, приветствуя прохожих по-старому: приподымая за козырек картуз с твердой тульей, окликая кое-кого и беседуя о чем-то, как мне в семь лет мнилось, очень важном и существенном...

Помнится и еще одно. Все мои родные и близкие, как и подавляющее большинство жителей села, были русскими. Но об этом никто даже не заговаривал. Это считалось как бы само собой разумеющимся, ясным для каждого как-то изначально — еще до рождения. С молоком матери все впитывали то, что их окружало: родные леса, луга, реки — «пенаты», по-мудреному говоря...

Немало обреталось в селе ссыльных и эвакуированных: поляк Яблонский (все произносили его фамилию с ударением на первом слоге); хохлушка — тетя Катя, жившая напротив нас и разводившая невероятной красоты индюшек-цесарок (их не было больше ни у кого в округе); семья крымских татар Халиловых — с неизменно жизнерадостной старшей дочерью: брызги ее энергии разлетались во все стороны, как лучики от яркого солнца... Помню еще многодетную и ужасно бедную еврейскую семью — из какого-то глухого местечка на западе Украины. Глава семьи вечно торчал на реке, ловя рыбу с утлой лодчонки. Все старшие ребёнки (вопреки обычному ходу вещей в таких семьях) учились плохо...

Коренные сельчане знали, откуда явились эти приезжие, но никто никого не делил на «своих» и «чужих». Дети вместе с нами учились в школе, играли, дрались, мирились, дружили, затем подрастали — и уезжали: кто куда, увозя и своих стариков...

Словом, «национального вопроса» для меня не существовало вообще. Да к тому же ведь и в школе, и в газетах, и по радио — все, везде и всегда — упирали на то, что «все мы — Дорога домой 9 советские люди». Стало быть, все одинаковы, все равны — и т. д. и т. п.

Шестидесятые годы прошедшего столетия (время моего детства) — это эпоха расцвета «устного народного творчества», прежде всего — всяческих пародий, эпиграмм, побасенок и, конечно же, анекдотов: и взрослых, и детских, и «абстрактных», и «политических»... Тут и Василий Иванович Чапаев — с Петькой и Анкой, и Хрущев с Брежневым, и чукчи с «одесситами», и «летающие крокодилы» с «поющими обезьянами», и многое-многое другое — всякое и разное...

Но меня, помнится, более всего поражали анекдоты, которые начинались примерно так: «Русский, немец и поляк...», «Однажды русский, немец и француз...» — и т. п. Сюжет там довольно прост: в одной и той же ситуации все персонажи поступают по-разному. Но побеждает всегда русский — неожиданно, парадоксально и весело. Это означало явное превосходство русского национального духа. И я полагаю, что эти вот анекдоты дали мне для понимания «русскости» ничуть не меньше, чем курс этнографии в университете. А в сущности, это был «первый звонок» моего интереса к этой теме...

До сих пор помню такой анекдот — из детства. Поспорили русский, немец и англичанин: чей спиртной напиток ядренее? Решили испытать на мышах. Дали мыши выпить наперсток шнапса: мышь покачалась-покачалась — и через час уснула. Дали наперсток виски: мышь покачалась-покачалась — и через полчаса уснула. Дали наперсток водки: мышь покачалась-покачалась — да как закричит: «Где кошка? Глаз выбью!»

1960–1970-е годы вообще (помимо всего прочего, но и прежде всего) вполне оправдывают присвоенное им с чьей-то легкой руки такое полушутливое историческое обозначение, как «эпоха анекдотов». Но, как известно, в каждой шутке — лишь доля шутки. И для нас, родившихся в «оттепель» (а я — в чистом виде «дитя XX съезда КПСС»: появился на свет в 1956 году), — анекдоты стали непременным атрибутом не только досуга, но и всей жизни: учебы, работы, отдыха, быта... Мальчишками мы рассказывали их, лежа на песке у реки, купаясь целыми жаркими июльскими днями; студентами — на лекциях, на дружеских вечеринках и даже на романтических свиданиях; позднее — коллегам по работе, соседям, знакомым — близким и дальним...

Кстати, немало тогда ходило и так называемых «еврейских» анекдотов: особенно — в 1970-е годы, когда бытовой антисемитизм, негласно «всколыхнутый» властью — в связи с «алией» (массовым отъездом советских евреев за рубеж, прежде всего — в Израиль), довольно широко «расправил крылья» в народной массе.

Так возглашал на всю страну В. Высоцкий — в одной из своих (и весьма популярных) песен тех лет («Антисемиты», 1963).

Пришлось столкнуться с этим явлением и мне — в 1973 году, при поступлении в университет города Горького (ныне Нижний Новгород). Надо сказать, что внешний облик людей в нашем селе отличался большим разнообразием, а вот классические «белокурые арийцы с голубыми глазами» в нем отсутствовали напрочь. Русые да рыжие, темноволосые да кареглазые, носатые да какого-то «цыганистого» вида — мои соседи очень хорошо и давно (с рождения) знали друг друга. Помнили дедов-бабок, рассуждали о том, кто из односельчан на кого похож и в какую родню удался. Это полагалось делом очень важным. Но при этом все коренные жерново-горцы считались русскими — так сказать, по определению...

Однако в городе Горьком мой смуглолицый и кудрявоносатый внешний вид сразу же вызвал вопросы, причем — не только у сокурсников, но и у более «солидных» знакомых: «Парень, а ты не еврей ли?»

Мои ответы, что, мол, все мои родные — из крестьян (мать — из села, отец — из деревни), многих не устраивали («скрывает жиденок свою нацию — ради карьеры, и не важно, что в паспорте у него написано — «русский»: явно — схимичил»)... Я вначале даже огорчался, а затем — привык и плюнул. Тем более что нрав в молодости имел веселый, ни на чем долго не заморачивался, да и учился с желанием и вполне успешно...

Уже тогда понял я одну важную вещь: все-таки «нация» определяется не формой носа или цветом волос — она кроется внутри человека. Важнее всего — кем ты сам себя считаешь и как велит тебе поступать тот национальный сгусток души, что выпирает у каждого, даже будучи сознательно спрятанным. «На редьке ананас не вырастет», — гласит старая русская поговорка. И спорить с ней — себе дороже...

Впрочем, это был для меня уже «второй звонок» — в процессе внутреннего вызревания темы «русскости».

Историком меня, конечно же, сделал не университет, это (прежде всего) — заслуга моей мамы. Помню: идем мы с нею по селу из детского сада, мне — лет шесть. Уже темно. Проходим мимо небольших сельских домов — в три окошка на улицу. И мама о каждом доме рассказывает мне, причем каждый раз — что-то новое и интересное.

— Вот здесь жили Трусы, семья большая — пять человек. И нечего стало им есть — зимой, в войну. А у них была корова. Но сена тоже не стало. И они никак не могли решиться зарезать корову — ведь единственная кормилица! В общем, пока думали-думали — корова пала. А вслед за ней и они все умерли — от голода... Володька из этой семьи так здорово умел ушами шевелить. В школе сидел передо мной — и меня смешил. Меня сколько раз выгоняли из класса из-за него...

— А вот здесь живет Аннушка-Цветочек (я хорошо помню и сейчас эту бабушку — на лавочке возле своего дома). Она в юные годы славилась своей красотой, и мать ее, любуясь дочерью, говорила соседкам: «Моя Аннушка — как цветочек!» Прозвище прижилось, тем паче что Аннушек-то на этой улице проживало несколько — и довольно-таки много...

Уличные клички и прозвища заменяли фамилии: «Сельский пьяница», «Витька-Барон», «быстрая Нюра-Московка», «тетя Маша-хохлушка» (муж вывез ее с Украины в конце войны), «Федя-Трус», «Паша-Волк»...

Помню, как «погорел» однажды мой старший брат. Он (в свои семь лет) мирно сидел — на бревне, за палисадом нашего дома. А по улице шли мимо двое супругов-односельчан, уезжавших после войны в Ленинград, а затем вернувшихся на малую родину. Желая проявить уважение, братец, как и положено младшему по возрасту, первым прокричал на весь квартал: «Здравствуйте, дядя Володя-Бандура!..»

Надо сказать, что прозвища-то присваивались разные: и уважительные, и «не очень», и просто ругательные — такие, что прямо в глаза не произносили. И здесь имел место как раз последний вариант...

Ошарашенный сосед-старик побледнел, покраснел, а затем приковылял к нам в дом — «разбираться» с нашей мамой: «Кто подучил парня меня так обзывать?!.»

Ну, Вовку публично отшлепали — и на этом «инцидент был исчерпан»...

Между тем прозвища (и порой — самые диковинные) давали всем односельчанам — начиная с детского сада. У меня, к примеру, их было там целых два: одно — уважительное, а другое — насмешливое. Посмеяться же все ох как любили: и большие, и маленькие — похохотать во все горло, краснея, держась за бока, словом — до изнеможения...

А ведь яркая, образная речь народа — это надежный хранитель национальной памяти и культуры. Этнопсихология нигде не проявляется так ярко и зримо, как в русских крылатых словах и пословицах. Это же все исторически сложилось и накопилось за тысячелетие национального бытия. Как дерево, что из желудя вымахало в огромный ветвистый дуб — и местами стало уже даже омертвевать, сохнуть. Поэтому крайне уместными представляются автору помещаемые далее в данной книге разделы, специально посвященные народной лексике — пословицам, поговоркам и т. п.

Однако для того, чтобы посмотреть на родимое дерево со стороны, нужно — для начала — отделиться и отдалиться от него: «упасть желудем» на «соседнюю лужайку»...

Я же — лет этак до семнадцати — русских ни по каким параметрам не выделял и не обособлял, ни по каким специфическим категориям не классифицировал. И, только столкнувшись в городе Горьком с известной остротой взглядов у отдельных окружающих меня людей на эту тему (с несколько болезненным даже интересом к национальному — сопряженным у кое-кого со стремлением «выискать», «вынюхать», «разоблачить»), я поневоле углубился в «размышлизмы», из которых проистекли некоторые сугубо практические выводы.

Во-первых, чтобы вообще не вызывать подозрений по «национальному признаку», следовало иметь «бесспорно русскую» фамилию — на «-ов» («-ев») или «-ин» («-ын»). Все остальное считалось у мудрецов «национал-обличите-лей» этнически «сомнительным».

Имена у девушек и парней моего поколения были уже стереотипными — массово-советскими, а вот отчества доставались им по наследству — от «старого режима», и потому им (отчествам) уделялось пристальное внимание и придавалось особое значение. Лучше всего, естественно, именоваться Ивановичем, Петровичем, Васильевичем... Тут, как говорится, дело бесспорное. Всякие там Борисовичи, Львовичи, Леонидовичи, Аркадьевичи — это уже подозрительно. А вот что касается Абрамовичей, Моисеевичей, Давидовичей и «прочих разных шведов», тут разговор отдельный — и не без последствий...

Не случайно некоторые даже перестраховывались: один мой знакомый в шестнадцать лет (при получении паспорта) свое грозное имя Лев сменил на обыденно-крестьянское — Леонтий...

Вспоминается в связи с этим еще один анекдот — из тех лет. Поступает молодой человек в консерваторию. На экзамене по специальности сыграл невероятно хорошо — почти гениально. Председатель приемной комиссии (Абрам Исаакович) прослезился, подзывает абитуриента к себе и спрашивает: «Как ваша фамилия?» Тот отвечает: «Иванов». От изумления у Абрама Исааковича падают очки с носа. «Не может быть!» — восклицает он. — «А имя?» — продолжает он с лучиком надежды в голосе. «Иван», — отвечает юноша. «Невозможно, невероятно! — бормочет старик. — А отчество?» — «Моисеевич», — говорит парень. «Вот как глубоко бывает иногда зарыт настоящий талант!» — просиял наконец экзаменатор...

В Советском Союзе — с его длиннющими анкетами (где непременным пятым пунктом — графа «национальность»), среди множества «любопытствующих» пунктов (типа: «не служили ли вы и ваши родственники в Белой армии?»; «нет ли родни за границей?»; «не жили ли на оккупированной в 1941–1945 годах территории?») — вопросы о «социальном» и «национальном» происхождении имели для служебной карьеры каждого человека отнюдь не ритуальное, а жизненно важное, определяющее значение. При этом считалось, что сведениям, сообщаемым самим анкетируемым (как, впрочем, и официальным данным), доверять полностью не следует ни в коем случае: надо «копать глубже»... Оттуда ведь произошла расшифровка аббревиатуры КГБ — «Контора Глубокого Бурения», поскольку значительная часть аппарата этой «конторы» занималась как раз проверкой и перепроверкой («спецпроверкой») персональных сведений о миллионах советских людей: военнослужащих, силовиках, чиновниках, сотрудниках секретных предприятий и организаций — и т. д. и т. п.

В этой ситуации оказаться «чистокровным» русским — для карьеры считалось, разумеется, полезнее всего! Уж если «вождь» не столь далеких наших «застойно-застольных» и (заметим) довольно «вегетарианских» (по отказу от массовых репрессий) времен — незабвенный Леонид Ильич Брежнев — в одной из ранних своих анкет начертал (в той самой графе «национальность») «украинец», но в последующем везде отмечал — «русский», то людям помельче рангом проделывать такого рода «анкетные манипуляции», как говорится, сам Бог велел...

Рассказывают, что, когда на XIX съезде КПСС одряхлевший «отец народов» (Сталин) увидел идущего навстречу ему Брежнева, то спросил одного из своих помощников: «Кто это?» — «Секретарь ЦК Компартии Молдавии», — ответили ему. «Какой красивый молдаванин!» — заметил кремлевский диктатор.

То есть — внешний вид человека мог (и очень часто) ничего и никому не сказать о подлинной его национальности. Требовалась какая-то дополнительная информация. Но в то же время складывалось (а по сути — и сложилось) довольно устойчивое мифологизированное представление о внешнем облике «простого русского человека» (всякие там «благородия» — дворяне и пр. — при этом «выносились за скобки», поскольку «за народ» и не считались...).

Ну и вот как выглядел в 1970-е годы этот «простой русский человек» (в неофициальной, но общепринятой трактовке).

Цвет волос — русый.

Лицо — круглое (желательно).

Глаза — светлые.

Нос — короткий («картошкой»).

Телосложение — плотное («не хиляк»).

Хорошо, если родом откуда-нибудь из «исконно русских» областей (Поволжье, Сибирь, Новгородчина), а не с запада...

Между тем, наблюдая за населением разных областей России, я все более отчетливо видел, что уже в древности физический тип восточного славянина, веками бредущего в непрестанном процессе колонизации огромных пространств (от Днепра до Амура), кардинально менялся. Славянский этнос вбирал в себя (целиком!) многие небольшие финно-угорские племена: весь, мещера, мурома... Да и соседство с мордвой, марийцами, удмуртами, чудью оставляло свои следы. Цвет волос темнел, нос выпрямлялся и даже становился немного «орлиным». Переставали считаться редкостью кареглазые сородичи...

Вообще — люди внешне стали выглядеть гораздо разнообразнее: финно-угорская компонента в составе славянской крови оказалась и весомой, и зримой. Перефразируя нашего классика, можно сказать про старожителей Вологды, Устюга, Вятки, Урала: «Поскреби любого русского — и обнаружишь финно-угра»...

А при движении на Степной Юг, где землица очень уж плодородна, в кровь славянского народа так же легко вошли и здешние этнические «вливания»: от тюркских племен — всех этих половцев, черных клобуков, ногайцев, татар...

Так что Русский Север — с Архангельском, Новгородом и Средней полосой России (от Смоленска до Екатеринбурга) — это одна ветвь великороссов: и по «крови», и по менталитету, по характеру, обычаям, вкусам и разновидностям в пище и одежде (вплоть до XX века).

Юг же России — начиная с Черноземья (Тамбов — Пенза — и т. д.), Поволжья и простираясь далее на Краснодар, Ставрополь и Ростов-на-Дону — это другая, своеобразная ветвь русского народа.

Именно так считал, кстати, и единственный великий отечественный этнограф XX века (к слову — мой земляк) Дмитрий Константинович Зеленин (1878–1954), чью классическую книгу «Русская (восточнославянская) этнография» издали в 1927 году в Германии — на немецком языке, и лишь в 1991 году она увидела свет на родине, причем — в обратном переводе с немецкого: русскоязычный рукописный оригинал оказался утраченным — «за невостребованностью»...

Явление печальное, но, к сожалению, отнюдь не единичное: этнография, столь блистательно расцветшая в России в начале минувшего столетия, в 1930-е годы оказалась — как наука — почти полностью уничтоженной, затем влачила жалкое существование и начала потихоньку оправляться лишь со времен «оттепели»...

Так вот: Д. К. Зеленин выделял в русском народе два этноса — с несомненно разнящимися основными чертами физического типа, менталитета и поведения: «северные русские» и «южные русские». Заметим, что речь не идет об Украине: Днепровской (Центральной), Слободской (Восточной) и тем паче — Западной (с Галичем и Львовом). То есть под «русскими» ученый подразумевал лишь «великороссов», исключая из этого понятия «малороссов».

И все же существует некий «образцовый» иконописный тип русского человека — обитателя Средней полосы России. Это, скорее, — суздальский типаж: тонкий нос, борода — лопатой, большие и глубокие глаза, прямые русые волосы. Взгляните на иконы любых православных святых или, к примеру, на портрет художника Виктора Михайловича Васнецова — вот вам и наглядный образец!..

В наше время русские люди отличаются бесконечно большим внешним разнообразием: русые и темноволосые, носатые и курносые, лысые и бородатые, круглолицые и «яйцеголовые»... По сути, в любой среднеевропейской стране значительную часть россиян легко можно принять за местных жителей: хотя, разумеется, лишь до тех пор, пока они (россияне) не откроют рот...

Дело тут, безусловно, еще и в глобальной урбанизации: горожане всей Европы похожи друг на друга — и внешне, и внутренне. Хранители же «национального духа» — народной культуры и этнической непохожести — крестьяне, а они повсеместно (везде и всюду, разными способами и методами, под разными предлогами, политическими лозунгами и теоретическими «прикрытиями») «ликвидированы как класс». Осталось лишь нечто в крови — каждого отдельно взятого человека и народа в целом. Об этом, собственно, мы и будем говорить — в дальнейшем...

А пока отметим, что, как утверждают этнографы, в прошлом веке внешний облик «русских» претерпел существенные изменения. В частности, цвет волос у них в целом значительно потемнел: от светлого — к темно-русому. Высказывается гипотеза, что это связано с изменением типа и качества нашей пищи: мы больше стали потреблять мяса, меньше — рыбы...

Как-то наткнулся я, знакомясь с архивными бумагами писателя Ивана Сергеевича Тургенева, на такое описание им церковной службы в его орловском имении: мужики без шапок — все разом кланяются, и «словно ветер пригибает спелое пшеничное поле...».

Думается, что если сейчас собрать в этих «тургеневских» селах крестьянских мужиков, то «золотисто-русых» голов среди них вообще не нашлось бы...

А повальная урбанизация в XX веке? Да еще — невероятно безжалостное истребление лучшей части русских мужиков в катаклизмах этого же столетия, после чего, стало быть, уцелела лишь худшая составляющая генофонда нации, во всяком случае — по мужской линии?..

В общем, вопросов так много, что лучше их даже не задевать и не задавать, а просто — присмотреться к нашему народу: и к тем, кого любишь (к Руси деревенской), и к тем, кого недолюбливаешь (к городскому населению)...

Давайте же вот этим и займемся!

Ведь дорога к лучшей части своей души (к тому, что любишь и ценишь, чем непроизвольно живешь) — это и есть дорога домой!