Сказка — это действительно «связка». Потому-то непрерывный сказочный «контент» в древности глубоко матичен, а вместе с тем тесно связан с реальными процессами и движениями всего окружающего жизненного окоема.

Рассказчик либо создает новый («свой») мир, либо огораживает себя в сущем — от разных бед и напастей плетением образов и слов. Последние при этом так «цепляются» друг за друга, что их не расчленить, не разорвать... Вспомним известную всем нам, пожалуй, с первых дней сознательного бытия «Сказку о репке»: «Бабка — за дедку, внучка — за бабку, Жучка — за внучку...»

Или вот этот зачин (не менее знакомый): «Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба...»

Как верно заметил писатель и литературовед Андрей Синявский: «Слова в сказке перекатываются, как жемчуг или как мозжечок в прозрачном теле красавицы — из косточки в косточку. А проще говоря, сказка вяжется с начала и до конца — как чулок...» («Иван-дурак. Очерк русской народной веры»).

Без сказок старокрестьянский быт просто немыслим. В каждом приходе, околотке, селе, волости имелись свои знатоки сказочных историй (по основному роду занятий, обычно: плотники, пимокаты, портные, сплавщики леса, — словом, «бывалые» мужики). Помнили они всех этих «былей и небылиц» в превеликом множестве и могли «сказывать» их подолгу. Хотя и не в «обычную» пору: для такого «представления» необходим был какой-то серьезный повод: праздник, свадьба или нечто другое — очень значимое для семьи, которая и приглашала к себе «сказочника», дабы «потешить» гостей.

А кроме «мастеров-сказителей» имелись в каждой деревне и «любители-рассказчики» («бобыль-старичок» или «вдова-старушка»), в избу к которым долгими зимними вечерами шли гуртом местные мальчишки и девчонки и, словно завороженные, слушали в неверном свете лучины таинственные и леденящие душу сказки — о богатырях и драконах, удачливых дураках и глупых царях... Мир за околицей наполнялся чудесами, и дети учились эти чудеса видеть: постигать жизнь не «холодным зраком», но «очами сердечными»!..

Волшебные сказки излагались не привычно-разговорным тоном, а в отрешенной речевой манере — далекой от обыденной жизни: медленно, размеренно, гипнотически ритмично и певуче. Все это и притягивало, и захватывало внимание, и в самом деле — завораживало... Да и в семьях родители (чаще — матери) нередко «баловали» детей сказками — как правило, по вечерам, в особо отведенное время (обычно — «на сон грядущий»).

Вятчанка Н. В. Метелева так, в частности, вспоминала 1910–1920-е годы: «Сказочники и сказочницы были во всех деревнях. К ним в дом собирались вечером взрослые с ребятами. Чего только там не рассказывалось! И дома мать прядет, так сидишь около нее вечерами и слушаешь сказки...»

Что ж, действительно: без «чудесных историй» тягостно скучна в деревне зима — с ее бесконечными метелями, тоскливым ворчанием ветра в печной трубе, голодно-зловещим волчьим воем где-то рядом — «в чистом поле».

«Помню, зимой забирались на печь и рассказывали сказки. Обязательно — про царя, царицу, царевича и Ивана-дурачка, чтобы он был умнее царевича, чтоб обязательно совершил подвиг и женился на царевне. Просмехались богачи и восхвалялась беднота в этих сказках...» (А. А. Кожевников, крестьянин).

Сказка огораживала от ночных страхов, укрывала от непогоды. Она органично переплеталась с особенностями жизни и быта конкретного поселения: потому — брала «за живое», потому же и любили ее многие всей душой.

Сказители нередко импровизировали: могли одну и ту же историю изложить в нескольких вариантах. «У нас в деревне был дедушка Миша, старенький такой, с бородой седой. К нему все собирались. Он столько сказок знал, и каждый день — все вроде про новое. Вот запомнилась сказка про сизое перышко. Как девушка друга милого ждала. Он в виде птицы должен был прилететь. А мачеха узнала про это, в окно стеколья понатыкала. Он и порезался. Плакала девушка над птицей (своим милым), а как упала слеза ее горячая птице на сердце — переметнулась птица и в друга милого превратилась. Я очень люблю эту сказку...» (Н. Ф. Стремоусова, крестьянка).

Народная сказка — это своеобразный код, который каждый ее слушатель расшифровывал по-своему. Вот об этом-то умении русского человека прошлых столетий верить в чудесное, его способности безоглядно увлечься «неведомым», а затем устремиться к нему — за кем угодно и куда угодно — замечательно высказался философ Евгений Николаевич Трубецкой: «Есть две черты, которые в ней (русской сказке. — В. Б.) поражают: с одной стороны — глубина мистического проникновения в жизнь, головокружительная высота полета, с коей открываются сказочные красоты вселенной, с другой стороны — женственный характер (здесь и далее выделено автором. — В. Б.) этих волшебных грез. В русской сказке мы имеем яркий образец мистики пассивных переживаний человеческой души» («Иное царство и его искатели в русской народной сказке»).

То есть народная сказка — это мост, и не в прошлое, а ввысь — в неизмеримые дали и глубины Вселенной.

Это и зеркало в мир души русского человека. Хотя зеркало-то — кривое. Да, собственно говоря, любое настоящее художественное (но — не натуралистическое) произведение искусства — тоже «кривое зеркало». И слава Богу, что оно есть. Ведь «прямым» зеркалам не дано главного — они не способны сотворить чудо.