Но даже если доблестные герои способны заклясть горечь и зависть в собственном уме, коварный змей сомнения все же лежит, сокрытый от них, куда бы они ни шли, и оплевывает ядом глумления их самые светлые минуты. В тот день змей принял облик Торстейна Жути.

Они с Торвальдом вместе вышли из церкви Илии Пророка — единственной, которая в ту пору была воздвигнута в Киеве. Там по окончании крещения было устроено богослужение для власть имущих, и Афанасий, епископ Корсунский, обратился к Владимиру с цветистым красноречием, в котором греки не знали равных:

«Отчего ты уверовал, о светлый князь? Что тебе проку в том, что ты показал мудрость большую, нежели у мудрецов земных, мудрость любви к тому, что не видимо очам? Каким образом воспылал ты любовию ко Христу? Поведай нам, откуда донеслось до тебя благовоние Духа Святого, кто протянул тебе сладкую чашу, напоминающую о жизни иной, откуда пришло к тебе понимание милости Господней? Ибо не видел ты Христа, не шествовал по Его стопам — как же сделался ты учеником Его и уверовал в Него? Воистину сбылись на тебе слова Господни к Фоме неверующему: «Блаженны не видевшие, но уверовавшие»[41]. Каким же образом отверзлось сердце твое, милостивый князь, и вошел в него страх Божий? Как сталось, что ты разделил любовь к Нему? Не видел ты апостолов, пришедших в землю твою, которые могли бы умягчить сердце твое нищетой и наготой своей, не видел ты, как бесы изгоняются во имя Христа, как больные исцеляются, мертвые воскрешаются, огнь в лед превращается, — отчего же ты уверовал? О, великое чудо! Другие цари и правители видели все подобные деяния святых людей — и не уверовали, но лишь ожесточились и усилили гонения на посланников Христовых. А ты вбежал в объятия Его благодаря острому уму твоему и правильным мыслям, благодаря тому, что уразумел ты: Бог — единый творец всего видимого и невидимого и послал Сына Своего единородного в мир ему на спасение...»

«А лучше было бы, — сказал Торстейн Жуть, когда они вышли, — вырвать этому корсунскому лжецу и льстецу язык».

Торвальд с удивлением посмотрел на друга: откуда у него столько гнева и злости?

«Сдается мне, — продолжал Торстейн, — что недалек тот день, когда они сделают князя, этого распутника и братоубийцу, святым».

Тут Торвальду стало весело. Да разве Торстейну не все равно, кто кого убивает и кто с кем спит в Киеве?

«Нехорошо сидеть под великой ложью», — сказал Торстейн.

Торвальд спросил, что он имеет в виду.

«Во-первых, — ответил Торстейн, — то, что Вальдимар якобы нашел правильную веру собственным умом и добротой».

«Всем открыт этот путь: увидеть свои заблуждения и одуматься», — сказал Торвальд и напомнил другу пример апостола Павла, который грозил ученикам Господним и убивал их, пока свет с небес не пригнул его к земле и глас не воззвал к нему и не изменил его.

«Апостола Павла я не знаю, — ответил Торстейн, — и не ведаю, какие дела творились в древности. Зато я знаю, какой такой Святой Дух снизошел на Вальдимара. Он отлично знал, что императора теснят со всех сторон, и послал ему варягов с тем условием, что получит руку царевны Анны. Василий с братьями прежде не слыхали подобной дерзости. От века не бывало, чтобы женщина, рожденная в Миклагарде в пурпуре, была выдана за заморского конунга, тем более — язычника, у которого уже четыре жены, а наложниц и не счесть. Но положение Василия было таким плачевным, что он согласился на эти тяжкие условия, однако попытался ответить хитростью на хитрость и потребовал от Вальдимара и всего его народа крещения. Вот князь и распустил слух, что ищет лучшую веру».

Торвальд напомнил ему о посланниках Владимира, которые во время богослужения в главном соборе Миклагарда как будто побывали на небесах. Может, это они поддержали Вальдимара добрым советом?

«Эту историю, — сказал на это Торстейн, — уже рассказывала Вальдимарова бабка Ольга: она видела, как по всей Айисив порхали ангелы, когда император Константин собрался подводить ее к крещению».

«А зачем, — спросил Торвальд, — Вальдимар осадил Корсунь?»

«Что тут удивительного: он не доверял Василию. Император при первой возможности пошел бы на попятный и не сдержал слова. И когда Вальдимар решил, что уже слишком долго прождал Анну у устья Днепра, он взял в осаду этот греческий город, чтобы поторопить заключение родственных уз».

Торвальд же видел в падении неприступной Корсуни перст Господень.

«Думай как хочешь! — ответил Торстейн Жуть. — Но мы бы нипочем не взяли Корсунь, если бы греческий попишка по имени Анастас не перекинул Вальдимару через крепостную стену весточку, что надо всего-навсего раскопать желоб, по которому с гор в город поступает вода, и тогда они сдадутся от жажды. Мне сказали, что здесь, в Кенугарде, этот Анастас станет епископом. После взятия города Василий смирился. Он, видимо, ожидал еще, что Владимир велит варягам из своего войска объединиться с болгарами. И Анну потащили на корабль, она плакала и проклинала брата, который продал ее в рабство дикарям, чтобы спасти свою задницу и трон под ней».

«Разве Вальдимар уже не исправился? — спросил Торвальд. — Разве он не пощадил жителей Корсуни и их дома?»

«Он ожидал большей добычи», — ответил Торстейн.

«Разве он не отослал всех своих наложниц?» — спросил Торвальд.

«И навязал их неженатым боярам», — сказал Торстейн.

«И разве народ не крестился?»

«Из-за глупости и рабьего страха», — ответил Торстейн.

Вот так разговаривали побратимы, поднимаясь по холму на пир в палатах Владимира. Каждый из нас устроен так, что видит в человеческих поступках то, что сам выбирает для себя; верящий в священную мудрость увидит именно ее там, где другой найдет лишь предательство и ложь. Странным может показаться другое: отчего Торстейна так беспокоило, каковы были побуждения Владимира. Может быть, он еще не успел забыть, как Владимир под Корсунью обманул свое войско, а значит, и его, Торстейна, лишив его богатой добычи: золота, серебра и женщин, — на которую дружинники имели полное право после долгой тяжелой осады? Но надо принять во внимание и другое: позже Владимир действительно был причислен к лику святых и назван равноапостольным. По-хорошему, такое дело перво-наперво следует передать для рассмотрения в духовный суд, а там есть только один категорический противник святых. Зовут его адвокат дьявола. И вот в день победы Владимира, в день начала его святости, Торстейн Жуть, исландский викинг, взял на себя именно эту роль, хотя, надо подчеркнуть, сам того не ведал.

В городе начало смеркаться. Перед белым дворцом Владимира зажглись факелы и осветили поддерживающие его большие деревянные колонны, а также двух бронзовых коней на дыбах, встречающих гостей у входа. Кони были свадебным подарком князю от императора Василия. Внутри было светло как днем, столы ломились от яств: здесь были и жареные свиньи, и лебеди в меду, и печеные рыбы, и каши, и квас, и медовые пряники, и заморские плоды. Те, кто сидел выше всех, ели только на серебряных блюдах, люди попроще — из деревянных лоханок, украшенных затейливой резьбой, — но серебряные ложки были у всех. Князь Владимир был гостеприимен, любезен с каждым, а порой и красноречив, когда говорил заздравные речи и не уставал хвалить императора, епископов, попов и своих воинов, которым помог Святой Дух, да и сами они были храбры:

Илья отпил из огромной чаши, затем Добрыня, сын Никитич, затем Алеша Попович и все богатыри по чинам. А епископ Афанасий сказал еще не все, что нужно было сказать, он поднялся с места, отряхнул капли вина с бороды и принялся ударять языком по словесным струнам, рассыпаясь в похвалах и пророчествах:

«Тьма диавольская развеялась, солнце добрых событий светит над страной, капища падут, и церкви поднимутся, благовония освятят воздух, монастыри вознесутся на горах, мужчины и женщины, млад и стар наполнят храмы сладостным пением: «Един свят, един Господь».

Все слилось воедино: пища и мед, слово Божие и хвала богатырям, отрыжка и похвальба, молитвословие и скоморошество. Адвокат дьявола Торстейн Жуть тоже погрузился в общую атмосферу и отдал дань яствам и напиткам, в которых понемногу тонула его черная желчь. Пир еще не закончился, а уже было трудно сказать, кто из них с Торвальдом в большей степени считал князя Владимира хорошим правителем, способным на великие деяния.