Важна не уединенность места, а независимость духа.
Говорят, древнегреческий философ-циник Диоген жил в большом глиняном сосуде, презирал мирскую суету и любил эпатировать публику. А еще он имел обыкновение выходить в разгар солнечного полдня на людные улицы Афин с зажженным фонарем и на недоуменные вопросы горожан кратко отвечать: «Ищу человека».
Диоген, зажигающий лампу в поисках честного человека. Картина, Жан-Леон Жером, 1860 г.
The Walters Art Museum
Так Диоген недвусмысленно намекал соотечественникам, что этого высокого звания никто из них не достоин. И действительно, традиционное изображение Отшельника с фонарем в руках является прямой иллюстрацией к истории Диогена. Отшельник тоже ищет человека, но уже не в других, а в себе. Это также архетип Мудрого Старца, который в самый темный час светит лучиком надежды и указывает герою путь во тьме. Волшебник Гэндальф в развевающемся плаще и со светящимся волшебным посохом из трилогии Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец», пожалуй, наиболее полно воплощает этот образ в массовой культуре.
Карта Отшельника изначально тесно связывалась с темой времени. В первых итальянских и французских колодах она нередко называлась «Время» и отсылала к образу Кроноса или Сатурна, хтонических владык Античности, которые пожирали собственных детей, но вместе с тем воплощали мудрость и неумолимый ход времени. Недаром их изображали с косой и песочными часами — символами смерти и конечности.
Отшельник — это точка отмирания старого, осознание собственной смертности, причем с ясным пониманием, что лишь через умирание рождается новое. То, что началось в аркане Иерофанта как путь обучения и догм, здесь завершается. Отшельник отбрасывает гордыню и эго, не стремится объять бездну, открывающуюся перед ним. Его задача скромнее — и в то же время выше: освещать путь ровно настолько, насколько хватает света его фонаря. Тьма больше не страшит его, как и сама смерть. Потому что смерть в его понимании — не конец, а часть единого цикла, в котором он сам теперь участвует.
Кронос (в римском варианте — Сатурн) — это не только старший из титанов, но и сама тень времени, которое косой неумолимо срезает каждое мгновение. В греческом мифе за жестоким актом пожирания собственных детей стоит архетипическая истина: время пожирает все, что рождается.
Сын Урана и Геи, Кронос восстал против своего отца, вооружившись серпом из адаманта. В этом поступке мы видим не только бунт сына против тирана, но и первый раскол космоса — разрыв между поколениями, символический удар, порождающий историю. Однако, свергнув Урана, Кронос сам стал тем, кого боятся: мрачно предчувствуя, что собственные дети однажды свергнут его, он проглатывал их одного за другим.
И все же Рея, жена Кроноса, сумела обмануть его: вместо младенца Зевса подложила камень. И этот камень, проглоченный вместо ребенка, вырос в мифологии до особого символа — памяти о том, что время можно перехитрить и внутри его чрева прячется потенциал обновления. Цикл судьбы повторился.
В образе Кроноса соединяются два аспекта: он — жестокий отец, покровитель смерти и конца, но вместе с тем — сам ход времени, в чьем сердце зреет новый порядок. Когда Зевс вырастает и свергает его, это уже не только поражение, но и исполнение великого цикла: время уступает место вечности, старое — новому.
В «Таро Тота» Алистера Кроули аркан Отшельника вновь тесно сопрягается с темой смерти, но на этот раз перед нами не Кронос, а иной персонаж. Фигура Отшельника изображена с головой ибиса — это явный признак египетского Тота, бога мудрости и письменности, которого в поздней Античности отождествляли с Гермесом-Меркурием, вестником богов и проводником душ. За ним крадется трехглавый Цербер, страж пределов подземного мира. Именно Гермес, согласно мифу, сумел однажды умиротворить этого пса сладкими лепешками, чтобы войти в Аид и вывести оттуда Персефону. Эта деталь возвращает нас к Элевсинским мистериям.
Элевсинские мистерии — один из важнейших религиозных обрядов Античности, сохранявшийся в течение почти двух тысячелетий (с VII в. до н. э. до IV в. н. э.), был посвящен Деметре и Персефоне. Тайна мистерий тщательно охранялась: разглашение деталей каралось смертью. Однако античные авторы (Цицерон, Плутарх, Аристотель и другие) оставили косвенные свидетельства, на основании которых современные исследователи реконструируют их содержание.
Главная идея мистерий заключалась в обретении посвященным нового отношения к жизни и смерти. В основе ритуалов лежал миф о похищении Персефоны Аидом и ее возвращении на землю по воле Деметры. Этот миф символизировал вечный цикл природы: смерть и возрождение, исчезновение семени в земле и его прорастание.
По мнению ученых, основную функцию мистерий можно назвать психорелигиозной: они дарили адептам «надежду на счастье после смерти» (Цицерон) и ощущение сопричастности божественному порядку природы. В отличие от догматических религий, речь шла не о вере в готовые истины, а о трансформирующем опыте, доступном только через посвящение. Таким образом, суть Элевсинских мистерий состояла в переживании архетипического цикла «смерть — возрождение», открывающем человеку иной взгляд на собственную конечность и смысл жизни. Отсылки к ним можно найти во многих Старших арканах Таро, в том числе в Отшельнике. В архетипическом путешествии по Старшим арканам именно Отшельник становится тем, кто раскрывает герою — Шуту или Магу — его истинное имя. Имя, которое не дают при рождении, а находят в глубине собственной души. Имя как суть и память о себе настоящем. В этот момент герой перестает быть маской и становится собой.
Как отмечает Салли Никольс, Эдвард Эдингер в своей работе «Эго и архетип» обращается к значению слова «уединенный», которое встречается в некоторых гностических Евангелиях. Он пишет, что его греческий корень можно понимать двояко: как «одинокий» и как «объединенный». Но когда человек осознает собственное внутреннее разделение, его наполняет тьма. Любое подлинное стремление к целостности неизбежно требует жертвы, в связи с чем вспоминается расплата Прометея в виде одиночества, вины и страдания. Карл Юнг в «Отношениях между эго и бессознательным» развивает эту мысль, показывая, что путь к внутреннему единству всегда сопряжен с разрывами, кризисами и необходимостью вынести внутренний суд над собой.
Кроме того, Отшельник связан с архетипом пустыни, недаром в «Марсельском Таро» этот аркан называется L’eremita, что также переводится как «Пустынник». В этом контексте уместно вспомнить и одинокие сорокодневные скитания Иисуса Христа в пустыне, когда дьявол искушал его и Спасителю пришлось взглянуть в глаза собственной тьме, которая есть даже в праведном Сыне Божьем.
«Посвященный обладает лампой Трисмегиста, плащом Аполлония и посохом патриархов. Лампа Трисмегиста — разум, просвещенный знанием; плащ Аполлония — совершенное самообладание, изолирующее мудреца от инстинктивных токов; посох патриархов — помощь тайных и вечных сил природы. Лампа Трисмегиста освещает настоящее, прошедшее и будущее, открывает совесть мужчин, освещает изгибы сердца женщин. Лампа горит тройным пламенем, плащ трижды складывается, и посох делится на три части. Число девять — число божественных отражений: оно выражает божественную идею во всем ее абстрактном могуществе, но оно выражает также и роскошь верования, а следовательно, и суеверие, и идолопоклонство. Поэтому-то Гермес и сделал его числом посвящения: посвященный царствует над суеверием и посредством суеверия; он спокойно идет во мраке, уверенно опираясь на свой посох, закутавшись в свой плащ и освещая путь своей лампой»[20], — пишет о глубинном символизме Отшельника Элифас Леви.
Число Отшельника — 9 — завершает цикл простых чисел и тем самым символизирует высшую точку силы и зрелости, доступную в пределах одной десятки. Это вершина, где простое становится цельным, где индивидуальное число обретает полноту. В юнгианском ключе девятка — это предельная высота сознания, к которой восходит Отшельник. Она знаменует момент, когда человек готов встретиться либо с другим творением, обладающим сопоставимым уровнем осознанности, либо раскрыть в собственной психике новые измерения, прежде скрытые.
На уровне телесного опыта девять — это число человеческой беременности, срок созревания новой Самости, требующей времени, тишины и подготовки. Недаром с древности оно связывалось с инициацией и переходами. Аполлоний Тианский считал его священным числом, требовал почитать как тайну и даже запрещал произносить без нужды. Его ученики носили девятку как амулет и проводили девять часов в молчании.
В Элевсине во время уже упомянутых мистерий кандидатов проводили через девятидневное посвящение, а в Древнем Риме на девятый день младенцу устраивался обряд очищения, на девятый день хоронили умершего, а еще каждые девять лет отмечался поминальный праздник Новенналия. Эта традиция живет и в католической практике новенны — девятидневной молитвы за освобождение души из чистилища.
Отшельник в «Таро Висконти — Сфорца».
Pierpont Morgan Library. Manuscript. M.630.1–35
Девятка — это тройка, число божественного, но умноженная на себя, тройка в квадрате — число посвящения, которое требует пройти испытание до конца. Недаром Один висел девять дней и девять ночей на мировом древе Иггдрасиле, прежде чем ему открылись магические руны. Девятка — это порог к тайному знанию, точка, где прежнее умирает, чтобы дать место новому.
Для познания внутреннего одиночества необязательно уходить в пустыни и горы, можно, подобно Диогену, быть отшельником и на оживленной площади. Отшельник держит в руках фонарь, чтобы разгонять собственный сумрак. Его огонь горит и для других, но это не намерение, а следствие. Кто-то может пойти за ним, если пожелает, но он не станет звать, уговаривать, доказывать. Если дорога другого случайно озарится его лампадой, это случится лишь потому, что он помог единственным способом, каким человек способен помочь другому: оставаясь до конца собой. Стоит задать себе вопрос: «Если я не получу этого света изнутри, где еще мне его искать?» Ответ скрыт в Отшельнике. Недаром Будда говорил: «Мир — это мост. Перейди его. Но не строй на нем дом».