Умерщвленная красавица не слышала молитву девочки.

В ее теле и разуме было не больше сознания, чем в карете, которая везла ее. От движения стенки кареты дрожали, и бархатные подушки, на которых она покоилась, поскрипывали. Вуаль ее была откинута, и невероятное лицо было открыто для взора всякого, кто был достаточно удачлив, чтобы на краткий миг заглянуть в окна кареты. Лошади мчались, колеса грохотали, копыта стучали, а оси скрипели.

Умерщвленная красавица не слышала и этих звуков.

Не видела она и искорки света, которая появилась над ней, не почувствовала ее тепла, когда крохотная точка превратилась в маленькую звезду, умыв красавицу своим сиянием. Она была глуха к ощущению крови, разжижающейся и наполняющейся теплом в ее жилах, и нечувствительна к тому, что ее органы исцелились, а израненная плоть соткалась заново.

Она не чувствовала, как в ее утробе шевелится и возвращается к жизни дитя. Первые ощущения пришли к ней вместе с первым ударом сердца. Но истинное осознание проявилось несколько мгновений спустя, когда она сделала глубокий тяжелый вдох, разрушивший тишину, и открыла глаза.

Умерщвленная красавица не слышала молитву девочки. Но богиня услышала.

Странным, судьбоносным образом в тот день девочке удалось достучаться и до милосердной, и до гневной ее сторон. Силы тьмы и света уравновесились, и ответ на молитву был справедливым, но всякая справедливость подобна обоюдоострому клинку, ведь изменения рождаются в битве, а битва требует крови.

Сама того не зная, девочка молила о катастрофе. И завтра она придет.