У кого как, а у нас опята пошли. Пока ещё мелкие, с две фаланги мизинчика, но на вырубках чуть ли не каждый второй пень гроздьями опят обвешан.

— Эти самый сладкие, — жадно повела Татьяна носом, втягивая в себя грибной дух, — У них даже шапочки ещё не раскрылись.

— А то, — этак запросто согласилась с ней Лена, — У вас там ещё кадушка пустая в подвале осталась. Можно опята жареные маслом залить, когда банки под маринад закончатся.

— Э-э-э… — переглянулись мы с Танюшей, так как ни она, ни я такого рецепта не знали.

Наши вопросительный взгляды Ленусик восприняла верно.

— Пф-ф-ф… Так там всё просто. Грибы жарим и послойно заливаем маслом. Зимой — ум отъешь, как только что приготовленные. Особенно, под картошечку. Жареную на сливочном масле. Вкуснотища!

Я, когда это великолепие себе представил, чуть слюной не подавился.

— Так, Ленок, а давай мы будем тебе грибы поставлять, и заодно скажи, сколько масла нужно закупить, — чисто по-деловому подошёл я к вопросу зимнего питания.

Не, ну а чо?

Я тут, понимаешь, о зверье забочусь, чтобы им было много всего вкусного и разного, а про своих соратников, и про себя, любимого, должен забыть?

— Если вы втроём за опятами поедете, мне одной за вами не успеть. Хотя бы на полдня хозяйку в помощь давайте, — взмолилась Лена, и это было принято без разговоров.

Жареные опята посреди зимы… А их ведь можно не только с жареной, но и с варёной картошечкой, если густой деревенской сметаны добавить — буйно полыхнула фантазия у меня в голове…

Опята мы собирали пять дней. Вёдрами в машину таскали. Всё свободное время проводили на «тихой охоте».

Но у нас с Васькой службу никто не отменял, а у девчонок на плечах дом и теплица.

Ктож знал, что грибы так ужариваются… Я-то на их объём подписывался, чтобы бочку набить, а собирать пришлось раз в четыре-пять больше. Рука бойцов устала резать… Ножи тупились!

Зато окончание сезона опят мы отметили превосходно!

Заполнение бочки опятами мы торжественно отметили парой литров смородиновой настойки, употреблённой на четверых. Лёгкой. Специально под девушек приготовленной.

Под музыку и новости.

Василий порывался было сходить «за нашей», которая покрепче, но я его порыв не одобрил, отрицательно помотав головой, и он понял. Завтра служба. А у нас соль не вся развезена. Пусть ещё рановато, но зверью нужно привыкать к новым кормушкам. А сейчас, пока всего до фига, кроме соли их ничем не подманишь.

Ещё и тетерев мне один не нравится. Из тех, что на сушинах в малиннике устроились. Крупный такой. Он всех самцов от курочек отгоняет, а сам их не топчет. Не раз замечал, а потом специально пошёл в скрадок. Я часа четыре в бинокль наблюдал за этим тетеревиным импотентом, прежде, чем вынес ему смертный приговор. Не знаю, в чём у него проблемы, но чую — пять курочек страдают неухоженными. Непорядок.

Короче — пристрелил я импотента, и вовремя. Пары дней не прошло, как появился в малиннике новый воздыхатель, помоложе, и он пылинки с тетёрок готов сдувать, так трогательно он о них заботится. Кстати, есть чему поучиться. Тетёрки, все пять, прямо млеют, готовые на всё и прямо сейчас.

Когда я предложил Василию сходить на рыбалку, он у меня предварительно всё выспросил, и нехорошо улыбнувшись, попросил пару дней на подготовку.

Ну, так-то не горит, но заинтриговал.

— Саш, пошли тренироваться на дорогу, — позвал он меня спустя два дня в открытое окно моего дома.

— Ты о чём? — выглянув, увидел я Ваську с двумя удилищами, явно срезанными не так давно. Как бы не пару дней назад, судя по коре.

— Снасть приобрёл. Нашу. Деревенскую, — коротко доложил мне помощник, — Но забросы лучше на дороге осваивать. Чтобы трава не мешала.

Снастью оказался кнут, сплетённый из конского волоса. Он сплетён хитро. Если от удилища идёт вполне себе толстая косичка, то чем дальше, тем она тоньше, а на самом конце, так и вовсе отрезок лески с крючком. Проблема в том, что эта плеть длинней удилища, этак, раза в два, а значит, и забрасывать её легко не выйдет.

Васька, показав мне технику заброса, готов был насладиться моим провалом, но не вышло.

Я всё успел скопировать. Раз пять упражнение в уме повторил и сам поверил в себя. Могу забросить, куда нужно.

«Чекушка» с тремя десятками кузнечиков, оказалась неожиданностью, но Василий с помощью проволоки приделал крепление для неё мне на пояс. Удобно. Из узкого горлышка больше одного кузнечика за раз не вытрясти.

— Забрасывай либо под кусты, либо в струю. Показываю, — и действительно, он с первого же переката четырёх хариусов вынул буквально за пару минут. Одного за другим.

— Меня всегда убеждали убедительные доводы, — только и смог я сказать после третьего переката и его показательных выступлений.

Действительно — Снасть! Дедовская, но крайне эффективная.

Своё дело выполняет очень быстро и результативно. Но нет в жизни ничего идеального…

Местный красавец пескарь на нахлыст не повёлся.

Выслушав мои сетования, Васька хитро ухмыльнулся и отправив меня осваивать нахлыст, пошёл нарезать ивовые ветки.

Мордушку на пескарей он на следующий вечер сплёл, из замоченных в кипятке длинных ивовых ветвей. А потом и вторую. Теперь раз в два дня они обеспечивают нас пескарями на уху.

Мне, горожанину и вояке, оставалось лишь огорчённо вздыхать, глядя на то, как сельский житель умеет приспосабливаться к природе.

— Слушай, а ты где всему этому научился? Ну, что к рыбалке относится, — спросил я у него вечером.

— Дед, царство ему небесное, сызмальства нас рядом с собой садил, и показывал, как и что делать, заодно объясняя. Он работает, а мы с братаном тоже что-то своё изготовить пытаемся. Не получается, но он никогда нас за это даже не ругал, хотя за шалости мог и взгреть порой. Особенно нам как-то раз за огненные забавы прилетело. Дня три потом сидеть нормально не могли, — улыбнулся Василий своим воспоминаниям, но я на его улыбку не ответил.

Нет, мне совсем не смешно. Я запомнил. Когда у меня будут дети, я буду с ними много подолгу разговаривать, и садить рядом с собой, чтобы тоже работали, пусть и неумело. Оказывается — это важно.

Как-то упустили мы такой момент воспитания, доверяя его детскому саду и школе, а зря. Только родня может правильно обучить ребёнка сызмальства руками работать.

Я это понял, глядя на Василия. У него образования — восьмилетняя школа, но руками он умеет делать намного больше меня, как и в природу гораздо лучше вживается. Органично.

Да и Сорока тому пример. Если бы не Ратибор и мои новые способности, я, пожалуй, и Лес не смог бы понять и ощутить, так как они.

Самокритично такое могу утверждать, так как сам это чувствую.

* * *

Дом для мамы обустраивала и создавала Татьяна. За образец она взяла привычную для матушки её городскую квартиру, и всего лишь старалась улучшить её в деталях. Добавить метр к ширине кухни, сделать чуть пошире туалет и ванную комнату — вроде и мелочи, но они работают от обратного. К хорошему быстро привыкаешь. Но когда приходится возвращаться, то невольно сравниваешь.

Короче, дом для мамы достроен. Ещё не обжит и толком не обделан, но тут даже жена руками развела, не в силах себе представить фантазии будущей хозяйки.

А строители тем временем взялись за гостевой дом.

Там всё просто. Три небольшие спальни, зал и кухня. Общественные места на всех в конце коридора. Этакий мини-госпиталь, чтобы было где перекантоваться два — три дня.

А я нынче весь в тренировках. Ратибор, поймав паузу в моих занятиях, начал усиленно меня накачивать целительскими заклинаниями, не забывая про общее развитие и болезненную прокачку каналов.

Общие ощущения можно передать легко и коротко: — «Лучше бы я умер вчера!»

* * *

Бамс-с! Выцелил я приклад ружья, расщепив его двумя быстрыми выстрелами до состояния непригодности.

Если что, этот бракоша был самым агрессивным, двое остальных сразу попрятались и не отсвечивали.

— Оружие выкинуть перед собой! Самим лечь на землю! Руки на затылок! — начал я раздавать команды, чуть усилив свой голос магией.

Браконьеров поймал. Лосиху завалили, козлы. Хорошо, что без молодняка. Старая она была, но им по фиг. Похоже, даже не понимают, что её мясо им бы никакого удовольствия не доставило.

Хотя, как сказать. В Свердловске уже в ходу талоны на мясо. А уж хозяйки всяко бы извернулись, превращая лосиное мясо в фарш и добавляя туда молоко, чтобы мясные котлеты получились. Хоть какие-то.

Но это вовсе не красит браконьеров, особенно того, который уже разок выстрелил в нашу сторону.

* * *

Я подошёл ближе, держа карабин наготове. Воланд, который до этого сидел в машине, вдруг выскочил и бросился к лежащим — рычал, скалился, но не трогал. Умная собака, чувствовала, что нельзя.

— Стоять, — приказал я.

Воланд замер, но не успокоился. Стоял над ними, как надзиратель, и скалил зубы.

— Ты, — я ткнул стволом в сторону того, который стрелял. — Имя?

— Степан, — прохрипел он, уткнувшись лицом в траву. — Мы ж ничё… Мы ж тихо…

— Тихо, — усмехнулся я. — Лосиху завалили. Старую. С мясом, которое только на фарш. И в меня стреляли.

— Не стреляли мы в тебя! — завопил второй, помоложе. — Это он, дурак, в сторону пальнул, когда вы из кустов выскочили!

— В сторону, — я перевёл взгляд на старшего. — А если бы в меня? Или в собаку?

Степан молчал.

— Оружие — на землю, — повторил я. — Тихо. Если кто дернётся — пристрелю. У меня не забалуешь. Лес — моя вотчина, а вы — воры. Вы хуже воров. Потому что воры крадут, а вы — убиваете. Беспомощных животных.

Я подошёл к лосихе. Она лежала на боку, глаза открытые, в них — застывший ужас. Я присел, закрыл ей веки рукой.

— «Жалко, — мысленно сказал Ратибор. — Красивое животное было. Старое, но красивое. Такие должны умирать своей смертью. А не от пули».

— Знаю, — ответил я. — Потому и злюсь.

Я крикнул Василия.

— Васька, ты где?

— Туточки. Сижу, где ты и сказал.

— У нас браконьеры. Трое. Лосиху завалили. Старую. Дураки — мясо только на фарш сгодится. И в меня стреляли.

— Они живые?

— Пока да.

— А может их того…

— Может, но сначала поговорим.

Я повернулся к лежащим.

— Встать! — скомандовал я. — Медленно. Руки за голову. Лицом к дереву.

Они встали. Тряслись. Все трое — взрослые мужики, а тряслись, как зайцы.

— Знаете, что вам грозит? — спросил я. — За незаконную охоту — штраф. За отстрел лося в запрещённый срок — уголовка. За стрельбу в сторону егеря — ещё одна статья. Если бы я был помоложе и погорячее — вы бы уже лежали с простреленными коленями. Поняли?

— Поняли, — прошептал третий, самый молодой. — Мы больше не будем.

— Не будете, — кивнул я. — Потому что я запомнил ваши лица. И если ещё раз увижу в этом лесу — пеняйте на себя.

Я достал верёвку из машины, связал им руки за спиной.

— Ждите, — сказал я. — Сейчас приедет мой помощник, а потом — милиция. И будете давать показания.

— Может, договоримся? — вдруг сказал Степан, тот, что стрелял. — У нас деньги есть.

— Деньги? — я усмехнулся. — А сколько стоит жизнь лосихи? Сколько стоит моя жизнь? Собаки?

Он замолчал.

— Деньгами, — сказал я тихо, — Вы можете откупиться от многих. Но не от меня. И не от леса. Лес помнит. И оно вам ещё аукнется. Поверьте.

— «Сильно сказано, — заметил Ратибор. — Но правильно. Лес — живой. Он не прощает убийц».

— Знаю, — мысленно ответил я. — Потому и говорю.

* * *

Василий приехал через полчаса. С ним — участковый и трое мужиков из села, которых он подхватил по дороге. С ружьями, с собаками.

— Эти? — спросил Василий, вылезая из машины.

— Эти, — кивнул я. — С ружьями.

— Чьи ружья?

— Я запомнил номера. И марки. Одно — «Иж-27». Третьего, — я показал на Степана, — Разбил приклад ему выстрелами. Он в меня стрелял.

— Стрелял? — Василий нахмурился, подошёл к браконьеру. — Ты, падла, понимаешь, что это — покушение на егеря? Это тебе не просто охота незаконная.

— Я не хотел, — пробормотал Степан. — Оно само.

— Само не стреляет, — отрезал Василий. — Садись в машину. И молчи. Потом с ментами разговаривать будешь, а мне твои бредни не интересны.

Он повернулся ко мне:

— Ты как? Не ранен?

— Нет, — ответил я. — Но лосиху жалко. Старая была. Могла бы ещё года два прожить. Умереть своей смертью.

— А они, — Василий кивнул в сторону браконьеров, — Они этого не понимают. Для них лес — это магазин. Пришёл, своровал, ушёл.

— Потому я их и поймал, — сказал я. — И буду ловить. Каждый раз. Пока не поймут.

Василий кивнул, погладив Воланда по холке

— Ладно, — сказал я. — Давай оформлять. Пока менты не приехали.

Мы переписали номера ружей, сфотографировали тушу лосихи, сделали схему места происшествия. Всё, как учили на курсах егерей.

— «Ты молодец, — сказал Ратибор, когда я закончил. — Не струсил. Не убил. Пожалел. Даже таких. Это — сила. Настоящая».

— Не сила, — ответил я. — Слабость. Потому что убить легко. А наказать по закону — сложно. Но правильно.

— «Может, и правильно, — вздохнул наставник. — В моём мире за такое убивали на месте. И никто не спрашивал — правильно или нет».

— Потому ваш мир и погиб, — ответил я. — От жестокости. А мы — выживем. Потому что у нас есть Закон. И совесть. И надежда. По крайней мере, я на это надеюсь.

Ратибор замолчал. Я чувствовал, он думает о чём-то своём, далёком, почти забытом.

— «Может, ты и прав, — сказал он наконец. — Может, и прав…»

Через час приехала милиция. Участковый, двое оперов. Долго оформляли, задавали вопросы, составляли протокол.

— Вы, Александр, — сказал участковый на прощание, — будьте осторожнее. Эти люди — не первый раз к нам попадают. Им терять нечего. Они могут и мстить.

— Пусть попробуют, — ответил я. — Лес большой. А я в нём — свой. Чужого мигом замечу.

Он хмыкнул, пожал мне руку и уехал.

Василий остался. Мы стояли у машины, смотрели на тушу лосихи, которую мужики уже разделывали, чтобы отвезти на экспертизу.

— Жалко, — повторил Василий.

— Жалко, — согласился я. — Пойдём домой. Ужинать.

— Ты расстроен? — спросила жена тихо, когда я почти ничего не съел, так как в горло пища не лезла.

— Расстроен, — признался я. — Но не из-за браконьеров. А из-за лосихи. И из-за того, что такие люди вообще есть.

— Но ты их поймал, — она взяла меня за руку. — Значит, они ещё больше не навредят.

— Надеюсь, — сказал я. — Очень надеюсь.

Мы сели на диван, и Воланд устроился с краю, положив голову мне на колени.

— «Хороший пёс, — сказал Ратибор. — Верный. И умный».

— Знаю, — ответил я. — Потому и взял.

— «Теперь ты понимаешь, что такое лес?»

— Понимаю, — кивнул я. — Лес — это дом. А дом надо защищать. От всех, кто хочет его разрушить.

— «Тогда ты стал настоящим егерем, — сказал наставник. — Не по должности, а по сути. Поздравляю».

За убитую лосиху было больно.

Но я знал — завтра наступит новый день. И я снова пойду слушать лес. Потому что это — моя служба.

* * *

— Я понял, в чём секрет редкости Венериного Башмачка! — гаркнул Ратибор, да так неожиданно, что я чуть было за карабин не схватился, — Он растёт лишь в симбиозе с почвенными грибами! И это важно!

— Эм-м-м… И что? Где мы их возьмём? — постарался я сосредоточиться, старательно сделав вид, что его выкрик не стал для меня неожиданностью, а то кто его знает, прочувствует, и начнёт орать, как Шаляпин во время тренировок.

— Я предлагаю для начала грибницу груздей опробовать. Понятное дело, что немного не то, но вполне может сработать. Ты же помнишь места, где вы грузди собирали? Нам нужно раздобыть землю с тех мест, и поторопись!

— «Угу. Всю жизнь мечтал землекопом в лесу работать», — очень хотелось ответить мне наставнику, но деваться некуда.

Поехал копать, благо, недалеко.

Следы нашего похода за груздями сложно не заметить. Мы хоть и не вскрывали землю граблями, но перерыли всё знатно, пусть потом и закидали слоем хвои и листвы.

— «Во, вот здесь у них основа грибницы», — не удержался наставник, сканируя ближайший подлесок и обозначив мне место работы.

Мне же оставалось только вздыхать и копать, закидывая лесной грунт в вёдра, а потом тащить их к машине.