Думаю, никому не нужно рассказывать, что происходит с деревенской девушкой, если она вдруг получает новенький автомобиль в подарок! Тот, который сама выбрала и который записан на её имя и фамилию!

Но кое-что всё-таки произошло. Моя маленькая любимая ведьмочка на радостях взяла следующий уровень, и так полыхнула выбросом магии по округе, что даже собаки заскулили, а где-то во дворе козы тревожно заблеяли.

Нет, не спрашивайте у нас с Ратибором, что у них, ведьмочек, там с уровнями. Я наставника пытал, но он то ли делал вид, что не знает, то ли действительно не знал. Вот только меня не проведёшь. Я уже придумал, как Танюшу бабке Агриппине показать. И пусть они мне ничего не скажут на словах, но и увиденного мне станет достаточно, чтобы понять, насколько высоко поднялась моя жена, по их, ведьмачьему рейтингу. Особо скрывать эмоции они так и не научились. Вот и гляну. Прямо сейчас. А дело было так…

Танюша села за руль, руки положила на баранку, как на икону. Дрожит вся. И тут я почувствовал, как воздух вокруг сгустился.

Обычно так бывает перед грозой, когда небо ещё ясное, но уже давит душно, отчего в груди становится тесно. А потом — как будто кто-то разом выдохнул. Теплом и счастьем. И этим теплом накрыло всё — и меня, и стоящего рядом инспектора, дорогу, даже деревья вдоль обочины.

— «Ох ты ж… — прошептал Ратибор. — Ты же это чувствуешь?»

— Что это было? — спросил я мысленно, хотя уже догадывался.

— «Уровень. Она взяла уровень. Прямо здесь, в машине, на парковке у ГАИ. Ещё секунду назад была всего лишь девочкой с задатками, а теперь…»

— А теперь кто?

— «А теперь — ведьма. Настоящая. С инициацией, с раскрытием каналов, со всем, что им там положено. Только без школы и без наставницы. Сама инициаривалась. От радости».

Я глянул на Таню. Она улыбалась, сжимая руль, и ничего вокруг, казалось, не замечала. Только щёчки порозовели, и в глазах появился какой-то новый, глубокий блеск.

— Ты как? — спросил я осторожно.

— Хорошо, — выдохнула она. — Мне так хорошо, как никогда в жизни ещё не было. Поехали!

И завела двигатель с пол-оборота. А я сидел рядом и думал: что же теперь с ней будет? И что нам с этим делать?

Приехав домой Таня сразу убежала в теплицу — проверять, как там любимая клубника поживает после её отъезда.

А я всё-таки закурил на крыльце, присев на ступеньку. Воланд тут же подскочил, положил голову мне на колено, заглянул в глаза. Будто спрашивал: — «Ты чего такой хмурый? Хозяйка счастлива — и ты радуйся».

— «Радоваться надо, — подтвердил Ратибор. — Уровень — это не напасть. Это защита. И сила. Она теперь сможет больше, чем раньше. Травы лучше чувствовать. Пчёл понимать. Даже твои снадобья… она теперь их не просто на вкус пробовать будет, а порой насквозь видеть».

— А мне от этого какая польза? — спросил я, хотя и сам понимал, что вопрос дурацкий.

— «Тебе? — хмыкнул наставник. — Тебе теперь спать спокойнее можно. Потому что такая ведьма, если что, и дом от лихого человека убережёт, и тебя в лесу не бросит, и с болезнью справится, до которой твои травы и не доходили. Ты её не меньше теперь бойся, чем уважай».

— Я её никогда не боялся, — сказал я честно.

— «Зря, — коротко ответил Ратибор. — Женщин с силой надо бояться. Уважать и бояться. Тогда они тебя и любить будут, и слушаться. Потеряешь страх — потеряешь уважение. А без уважения любовь быстро кончается».

Тут он, пожалуй, был прав. Я вспомнил свою бабушку. Её все боялись в деревне — и мужики, и бабы. И уважали. Потому что она умела и слово сказать веское, и молчанием наказать, и взглядом припечатать. При этом — добрейшей души человек. Но с характером. И дед мой, царство ему небесное, её немного боялся. Но любил. И прожили они пятьдесят лет душа в душу.

Через пару дней я собрался в Кленовское, к бабке Агриппине. Формальный повод был — попросить у неё рецепт настойки от простуды, которую та готовила особым способом. Мол, моя не так хорошо помогает людям, как её. Бабка, конечно, польстилась — кому не приятно, когда к ней за секретом приходят. И неформальный повод был — показать Таню.

Жена удивилась, когда я предложил ей поехать со мной.

— Зачем? Ты ж сам с ней обычно…

— Составь компанию. И машину новую ей покажешь. Пусть старуха посмотрит и оценит, как мы живём.

Таня согласилась. Оделась просто, по-деревенски, но со вкусом — светлый платок, длинная юбка, кофта вязаная, которую сама связала. Выглядела скромно, но с достоинством. Уверенно села за руль своей Ласточки, как она назвала свою «Ниву», и мы поехали.

Бабка Агриппина встретила нас у ворот, опёршись на клюку. Глаза прищурены. Посмотрела на меня, на Таню. Мне кивнула скупо, а жену же оглядела так, будто рентгеном просвечивала. И вдруг клюка её дрогнула. Самую малость. Но я этого ждал и заметил.

— Проходите, — сказала старая глухо. — Самовар сейчас поставлю. Почаёвничаем.

— Рассказывай, — наконец не выдержала Агриппина, когда чай был разлит и варенье поставлено на стол, — Откуда она у тебя такая взялась?

— Так женился же я, — пожал я плечами. — Полюбил её, вот и женился, — благостно включил я режим клинического идиота.

Бравый солдат Швейк, не раз перечитанный от корки до корки, и служба в армии ещё не такому научат.

— Дурак ты, — сказала бабка без злобы. — В хорошем смысле дурак. Потому что такое счастье в дом привёл, а сам этого не понимаешь.

— Понимаю, — ответил я. — Потому мы и приехали сегодня.

Она замолчала, налила себе ещё чаю, отхлебнула из блюдца. Потом перевела взгляд на Таню:

— Ты знаешь, кто ты и кто он?

— Догадываюсь, — тихо сказала жена. — Давно уже.

— И не боишься?

— Нет. Не боюсь.

Агриппина хмыкнула. Достала из кармана фартука старый, развернула его — там лежал маленький мутный камешек, похожий на речную гальку. Полно у нас таких по берегам рек.

— Дай руку, — велела она.

Таня протянула ладонь. Бабка положила камешек на её раскрытую руку, прикрыла сверху своей — сухой и костлявой. Закрыла глаза. Я замер. Даже дышать перестал, не зная, чего ожидать.

Прошла минута. Другая.

Агриппина открыла глаза и убрала руку. Камешек на Таниной ладони даже внешне изменился. Стал прозрачным, с зеленоватыми прожилками, будто кусочек застывшей во льду весенней листвы.

— «Мать честная… — прошептал Ратибор. — Да она камень провела через Порог. Через чужой, через старый…»

— И что это значит? — спросил я мысленно, но наставник молчал.

Похоже, даже у него не нашлось слов.

Агриппина взяла камешек двумя пальцами, поднесла к свету, покрутила. Потом спрятала обратно в платок и убрала в карман.

— Приезжай через неделю, — сказала она мне. — Один. Без неё. Поговорить нам надо.

— О чём?

— О том, как жить дальше будешь. С такой-то женой. И как ей помочь, чтобы не сгорела. Потому что если ей не помочь — сгорит. От собственной радости и силы, которой некуда выходить.

Я глянул на Таню. Та сидела, всё так же спокойно, и только кончики пальцев слегка подрагивали, как после тяжёлой работы.

— Приеду, — кивнул я старухе.

Обратно ехали молча. Таня вела, я смотрел на дорогу и думал. О том, что моя маленькая любимая ведьмочка теперь не такая уж и маленькая. И не такая уж, быть может, моя — в смысле, подвластная только мне. У неё появилась своя жизнь и своя тайна, куда я, даже с Ратибором за плечами, залезть уже не смогу.

* * *

С кормами мы подгадали тютелька в тютельку. Стоило появиться первой листве и молодой травке, как наши закрома показали дно. Едва на последний прицеп сена наскребли и бросили туда же четыре оставшихся мешка с зерном.

К звуку нашего трактора животные привыкли, косули, так те и вовсе перестали убегать, с другого края поля наблюдая, как мы наполняем кормушки.

Воланд у меня за зиму отъелся и сейчас отчаянно линяет, оставляя на ветках кустарника здоровенные клочья своей шерсти. Отличный пёс растёт. Умный и неутомимый. Сегодня полдня за трактором бегал и хоть бы хны ему. Приехали, а он хвост трубой и погнал с Лампой в догонялки играть.

А меня Ратибор в лес погнал. Подснежники собирать. И нет — не букетик жене, его я вчера подарил, а целый веник цветов. Оказывается он этот ядовитый цветочек подверг анализу и с радостью отметил, что из его спиртовой вытяжки можно будет изготовить замечательную мазь против грибка. И тут уже я сделал стойку, не хуже охотничьей собаки. Грибок в армии гуляет со страшной силой, особенно в Афгане, где жарко и ноги потеют. И средства, как с ним бороться, пока не найдено. Так что я дождался Таню, которая повезла первую ягоду бабкам, и попросил её на следующий день ещё и деревенских к сбору подключить. Разумеется, не за бесплатно.

Подснежник — цветок быстрый. Недели не пройдёт, как его ищи-свищи. А нам именно сам цветок нужен.

А у меня новая затея. Я случайно заметил, с какой завистью жена косится на газовую плиту в городской квартире и решил по своим связям разузнать, а нет ли возможности купить что-то стоящее из импорта. Оказалось, можно. Через того же снабженца — «троедворца». Короче, прибыли в моём УАЗе к нам в хозяйство две газовые плиты польского производства. На четыре конфорки и с духовкой.

— Василий! Плита в подарок вам с женой, но всё остальное на тебе. Шланги, редукторы, баллоны и подключение, разумеется. Баллонов желательно штук шесть купить, по три на каждую семью, — известил я молодую семью, словно не замечая, как Васькина супруга влюблёно смотрит на белоснежную импортную красавицу.

— «Не понимаю, ради чего ты столько суеты затеял и для чего столько времени потерял? Из-за двух железных ящиков?» — ворчливым тоном заметил Ратибор.

— «Железный конь идёт на смену крестьянской лошадке»! — отозвался я непонятной ему цитатой, — «Ты скоро от восторга задохнёшься, когда увидишь, как работают польские газовые плиты с духовкой»!

— «Хм… Ну, если это плита такая, то посмотрим», — не поверил наставник мне на слово.

Через два дня плиты заработали. Жёны были счастливы. Я тоже. На газовой плите зелья можно готовить быстрей и в большом количестве. И это плюс! Что я Ратибору и доказал, поставив на водяную баню не привычную ему литровую эмалированную кружку, а кастрюлю на три литра.

Победить его скепсис удалось лишь через час, когда я показал ему итоговый результат — отличную мазь в количестве, втрое превышающем мои прежние возможности и изготовленную в полтора раза быстрей. Это ли не чудо!

* * *

Приехали парни. «Афганцы». Пока оба на костылях. Ничего страшного. Неделя — другая, и пусть не побегут, но уже без костылей пойдут. Выхожу к ним. Курить я им в помещении запретил. Так что сидят мои курильщике на лавочке около гостевого дома, и щурясь на солнышко, вовсю смолят, скидывая окурки в литровую банку с водой и пугая своим видом мою клиентуру.

Не готовы селяне к тому, чтобы узреть, как две рожи бандитского вида в выцветших «афганках», свирепо поглядывают в их сторону. Сразу плохое в головы лезет. А парням попросту скучно, вот они и изображают из себя не пойми что. Театр двух актёров!

— Так, лицедеи, хорош мне клиентов распугивать, — выговорил я им, когда пожилая почтальонша из Афанасьевского пожаловалась, что они одним своим видом её напугали до усрачки, когда плотоядно облизывались и руки потирали. Ещё и роже при этом корчили.

— Сокол, так скучно же, — справедливо заметил Синицын, и я почесал в затылке.

— Рыбачить умеете?

— Ну, был опыт в детстве.

— Тогда завтра на пескаря пойдёте. Вывезу вас к реке часа на три, потом заберу. У каждого будет табурет, удочка, наживка и ведро под улов. Победитель вечером получит сто грамм наливки. А вы на следующий день — офигенскую уху.

— А если вдруг ничья случится, — хитро сощурился Синица.

— Тогда никто ничего не получит, раз нет победителя, — решительно отверг я его манёвр, кстати, неплохой.

Мне не жалко, но им пока излишества не положены. А малая порция настойки на облепихе им не повредит.

Так что, пока погода позволяла, все мы были обеспечены местными пескарями. А они тут вкуснющие, хоть в ухе, хоть запечённые в сметане.

Парней я за полторы недели поднял. Домой оба отбыли на своих двоих, повесив костыли с автографами на стену. Одного на вокзал отвёз, второго в аэропорт, а сам созвонился из Кольцово со своей онкобольной.

— Александр Сергеевич, вы не поверите, врачи признали, что я здорова! — первым делом известила меня старая коммунистка, как только я представился.

— Отчего же не поверю. Мы с вами вместе на этот результат и работали.

— С вами очень хотят встретиться! Даже главврач обкомовской больницы!

Вот это меня слегка покоробило… Блин, прозвучало, как САМ ГЛАВВРАЧ!

— Если он хочет хоть чему-то научиться, пусть приезжает ко мне в егерское хозяйство, скажем, дня через три. Послезавтра. Раньше или позже мне будет не до него. Дела, знаете ли.

— Вы предлагаете ему к вам приехать? — прозвучал в голосе моей пациентки неподдельный ужас.

— Ну, не мне же к нему ехать, раз он с болезнью не справился, а я смог. Захочет чему-то научиться — приедет, а не захочет, так и у меня нет лишнего времени, чтобы кого-то чересчур важного кого-то обучать, — равнодушно заметил я, сожалея, что телефонный разговор не точно передаст все оттенки моего высказывания.

— Я ему так и передам. Дословно, — хохотнула в трубку моя клиентка.

— Уж будьте любезны, — ответил я ей смешком.

Слухи про то, что у меня в хозяйстве чистые бандиты проживают, по окрестностям разлетелись за неделю. Ко мне даже участковый заглянул, на жёлтом мотоцикле «Урал» с коляской и надписью на ней — «Милиция».

А я его на чай пригласил.

— Вас сколько тут проживает? — сначала не согласился было он.

— Четверо. Я и помощник. Оба с жёнами. А в чём вопрос?

— Говорят, посторонние тут у вас замечены, — строго сказал он, глядя мне в глаза.

— И такие бывают, но лучше пойдёмте, я покажу.

Я встал и пошёл к гостевому дому. Участковому волей-неволей пришлось идти за мной. Я повернул простенькую задвижку, чтобы открыть дверь и махнул милиционеру рукой, заодно показывая на стену. А там — костыли с автографами.

— Вот мои посторонние. Все ветераны Афганистана и орденоносцы. Собственно, как и я сам. Я их тут на ноги поднимаю, как могу и умею, а они мне свои костыли в подарок оставляют.

— Действительно можешь? — вдруг потерял участковый первоначальный азарт, с которым он прибыл.

— Могу и делаю, и попробуйте запретить! — ответил я с вызовом.

— Нет, я не о том, — так спешно замахал он рукой, словно осу отгоняет, — Брат у меня, двоюродный. Он был пилотом вертолёта. Сбили, и теперь он с двумя переломанными ногами. Говорят, инвалидом останется.

— На чём летал?

— МИ-24.

— Как только транспортабелен станет — вези. Этим ребятам я пару раз жизнью обязан. И не важно, кто из них тогда нас вытащил из полной задницы, твой брат или какой-то другой пилот, но такие долги нужно отдавать!

— Вроде, его в московский госпиталь собираются отправить, — осторожно заметил участковый

— Пусть сам решает. Скажи — я его точно на ноги поставлю, а не решится, то и после госпиталя помогу, но там уже не факт, что он без инвалидности останется. Разве что ноги ему заново ломать придётся… но нет. Я пока к такому не готов, — поразмышлял я вслух, — Настолько серьёзно врачевать права не имею. Если что, то эти парни, — я кивком указал на стену, — Ко мне тоже из госпиталей приехали. Отгадай с трёх раз, почему их костыли теперь на стене висят? — ухмыльнулся я.

— Своими ногами ушли? — угадал милиционер.

— Именно так. И никак иначе. И твой брательник так же уйдёт, надеюсь. Вероятность — девяносто девять процентов.

Обещать такое я нынче мог. Заклинание Большого Исцеления мне уже по силам. И пусть оно на грани моих возможностей, но здесь, в лесу, я этого не боюсь.

— Я ему завтра же письмо отправлю. Авиа. И телеграмму — «Молнию» отобью, с доставкой, — засуетился участковый, — Глядишь, и найдётся возможность по телефону поговорить. Там всё подробно разъясню.

Я лишь плечами пожал. Пилотам вертолётов я изрядно задолжал.

А тут, глядишь, и скощу немного должок.

Мы их спасали. Они нас. Так-то, я и последнее ранение заработал, когда мой десяток пилотов сбитого вертолёта вытаскивал.