Чистозвана продвигалась по чащобе медленно и плавно, стараясь не выказывать некой оторопи и страха, который вызывал в ней бабкин череп. Если запаникуешь, то можно ещё больше испугать Свинью и Арысь. А это было, ох, как нежелательно. Свинья, конечно, была не из робкого десятка. Другая уже повернула бы домой или ломанулась в чащобу непролазную, лишь бы оказаться подальше от страшного дара кощеева. Слава Перуну, исполох у попутчиц Чистозваны прошёл достаточно быстро. Чистозвана шагала впереди своей небольшой ватаги, освещая путь черепом. Забавно, что Величана, которая всю свою жизнь сеяла вокруг окружающих мрак, гибель и несчастье, в итоге стала путеводной звездой для трёх путниц. Глазницы черепа источали красноватое сияние, похожее на блеск самоцветов в оправе золотого перстня Чистозваны. Теперь она окончательно разорвала последнюю нить, связывающую её и Вадима, подарив простенькое колечко северному чародею. Взамен палец Чистозваны обвивал драгоценный перстень, подобного которому не носила и Осинка в свою бытность княгиней. Но этот ободок слишком тяжёл для хрупкого пальчика Чистозваны. О нет, перстень не доставлял ей никаких физических страданий. Он был сделан, как будто специально на её безымянный палец. Как тут не вспомнить предания варягов о гномах, которые могли выковать самые лучшие украшения и оружие. Но Чистозване казалось, что тяжесть этого чудесного украшения оттягивает её руку к земле, как будто она добровольно позволила заковать себя в колодки.

— Никогда не думала, что мне придётся обручиться с Кощеем, — мрачно пошутила Чистозвана, когда молчание стало совсем уж гнетущим и невыносимым.

— Глянулась ты ему больше, чем мы с сестрой, — охотно поддержала беседу словоохотливая Свинья, — да ты не кручинься, Чистозванка, он же сказал, что тебе не быть его женой. А может этот перстень волшебный и поможет нам вернуть Вадима или Оленя твоего. Я тогда с ним побегу знакомиться. Я и сама люблю на гусельках яровчатых играть. Как только у князя рука поднялась на певца? Ведь сам Велес выделяет своих любимцев таким даром. Вот в Киеве всё по-другому. То ещё тридевятое королевство.

— Викинги тоже чтят людей, которые слагают песни. Они называются скальдами и говорят кенингами.

— Как это? — не поняла Свинья.

— Ну мы, например, говорим суложь, а они скажут диса брачных уборов, береза запястий, липа ожерелий. А красивую женщину назовут злата омела.

— Я бы ничего не поняла из их речи, но звучит красиво.

— Вот и Гостобран порой не понимал кенинги. Скальд Сигурд порой любил ходить по острию меча. Начнет говорить завуалированное оскорбление с таким видом, будто произносит хвалебную драпу. Князь с умным видом кивает головой, а все варяги с трудом сдерживают смех.

— Не больно-то уважали эти северные бродяги нашего князя, — улыбнулась Свинья.

— А за что этого похабника уважать? — парировала Чистозвана. — А наёмники служат тому, кто больше платит за службу. Хотя Яронега они вроде бы уважали. Он — храбрый воин и настоящий вождь, который водит дружину в сечи. Сигурд так его и называл властитель стали, друг лебедя крови, испытатель тетивы, палица ужаса. Всех кенингов я уже не помню. Но князь хотел жить в мире с Твориславом Муромским, да суденицы спряли для нашего княжества иное.

— Суденицы тут не при чём, — раздался хриплый звериный рык Арыси, — живёт в наших местах Лихо Одноглазое. Ох, и страшно. Я когда уже стала зверем, видела эту старуху в чаще. Честно признаться, поначалу я подумала, что это Величана. О ней по всему княжеству дурная слава шла. Но тут я увидела, что у этой старухи один глаз, да и тот на лбу. А потом я узрела трёх её дочерей. У одной изо рта торчали страшные клыки, другая — имела длиннющие когти, а третья — была зубастая и когтистая, как дикий зверь. Тогда я бросилась бежать.

— Смотрите, дуры, — раздался голос Величаны, отчего девицы, к которым относилось это нелестное слово, вздрогнули, — не перепутайте избушку Лиха с домом Бабы-Яги. А главное, не вздумайте уснуть по ночам. Лихо или её дочурки подменят мой череп на свой.

— Они что, с себя голову снимут? — засмеялась Чистозвана, стремясь не показывать бабке страха.

— Вижу, что сожительство с кудесником не прошло для тебя бесследно, — парировал говорящий череп.

— А я вижу, бабуля, что даже смерть не избавила вас от обычного злоехидства.

— Я же вас предупреждаю. Пусть уж лучше мой череп достанется Яге, чем этим лахудрам. Как глупа эта оборотниха. Сравнить меня, которая всегда стремилась быть щеголеватой, с этими растрёпами. Да я и в старости лет не давала своим волосам запутаться. Поэтому будете по очереди меня караулить. А то станете обедом для Лиха.

— Скорее уж завтраком, — усмехнулась Чистозвана, но к словам бабки прислушалась.

На следующую ночь дежурила сама Чистозвана. Как назло, спать хотелось неимоверно. Хотя, возможно, лесной воздух сыграл свою убаюкивающую роль. Запах хвои, прелых листьев, зарождающейся травы, лёгкий весенний ветерок — всё навевало чувство покоя. В лесном домишке Чистозвана могла промыкаться всю ночь, хотя в веси в последнее время вообще не спалось. А лес всё же дарил ощущение безмятежности. Ночью здесь было страшно и неестественно тихо. Утром Чистозвана чувствовала себя на удивление бодрой, словно проспала целую ночь. Она любовалась бутонами первоцветов, которые цвели в лесных проталинах намного раньше, чем в граде. Золотые, как молодой месяц, белые, как речная пена, фиолетовые, как глаза Чистозваны, цветы приветствовали путниц своим многообразием и простым пригожеством. Рыжая земля чередовалась со снежными сугробами, кроны деревьев были голыми, как младень, которого не признал отец. Небо напоминало посуду, раскрашенную новичком, который только учится выводить узоры. Голубой цвет чередовался с белым, но картина небосвода казалась разрозненной. В вышине виднелись грачи и скворцы, вернувшиеся из полуденных стран. По земле и по старым листьям бегали смешные и подвижные, как скоморохи, серые трясогузки. Чистозвана подумала, что в очередной раз Леля-Весна осчастливила землю своим приходом. Она на какой-то миг остановилась и окинула лес пристальным взором, словно стремясь навеки запечатлеть в памяти эту благодатную картину. Скоро прилетят жаворонки и огласят лес своими звончайшими трелями.

Свинья не привыкла бодрствовать, поэтому её светлые глаза стали закрываться сами собой. Девушка верила, что вздремнёт самую малость, а после не пропустит даже безобидную нежить. В родной веси Свинья и домового не видала, но теперь узрела Кощея, шла к Бабе-Яге и караулила своих товарок от происков Лиха Одноглазого. Свинья проснулась от вспышки дикой боли. Она ещё не поняла, что произошло, но вопила, как каженница. Алые глаза черепа осветили уродливую девицу, которая тянула свои когтистые лапы к беспечным людям. Арысь мгновенно открыла свои зелёные, как недозрелые яблоки, глаза и ощетинилась, но тут же замерла, поняв, что по их души пожаловала одна из дочерей Лиха Одноглазого. Проснувшаяся Чистозвана тоже попервоначалу ничего не понимала. Но тут она узрела страшное существо, которое жаждало ими полакомиться. Сна как не бывало. Чистозвана ощутила почти звериную лють, желание разорвать нежить проклятую голыми руками и впиться в ещё трепещущую плоть крепкими сахарно-белыми зубами. Её лес, знакомый и любимый с раннего детства, остался позади. Из бесстрашной, ловкой и неутомимой охотницы она обратилась в вечно гонимого зверька, чьей плотью норовит напитаться всякое отребье. Сначала медвежий князь, а теперь ещё и это недоразумение когтистое. Не рассуждая, Чистозвана схватила тонкую молодую берёзку, вырванную с корнем бурей, которая бушевала в прошлый солнцеворот, возблагодарив Богов, что не бросила это деревце в костёр. Теперь же она окунула берёзку в пламя. Искры разлетелись во все стороны. Чистозвана, не теряя времени даром, хлестнула по лицу людоедку пылающим деревом. Та взвыла и упала на землю, держась за обожжённые щёки. Тут уже Арысь не стала терять времени. Она набросилась на воющую дочь Лиха Одноглазого и стала раздирать пожирательницу людей на части. Свинья со стыдом и изумлением смотрела на людскую и звериную ярость. Особенно позорно было то, что она заснула, хотя должна была охранить сестру и подругу. Если бы не череп бабки Чистозваны, то Когтистая их бы уже схрумкала и косточками не подавилась бы. Говорят, что многая нежить любит валяться на костях своих жертв, точно на перине из птичьего пуха. Только Свинья успела подумать о птицах, как невесть откуда налетело вороньё и стало кружиться над трупом дочери Лиха Одноглазого. Арысь пришла в себя и с удивлением озиралась по сторонам, пока не наткнулась на останки людоедки.

— Я разорвала её, — как бы не веря в собственную жестокость, проговорила Арысь.

— Моя подружка Милава мечтала служить в хирде викингов, но если бы ты оказалась в их дружине, то стала бы первой женщиной-берсерком. Говорят, что ими овладевает священная ярость во время боя. Не зря сюда прилетели вороны — священные птицы Одина, бога дружины. Сам Один даровал тебе победу, Арысь.

— Ну без тебя бы я не справилась.

— А я бы не проснулась, если бы Свинья не закричала.

— Я бы не закричала, если бы череп Величаны не впился мне в кожу, — честно призналась Свинья, показывая вздувшиеся волдыри от ожога, — решила вздремнуть, но сон меня сморил, как будто я глотнула макового отвара.

Арысь теперь зализывала раны сестры, а позже Чистозвана прикладывала к обожжённой коже берёзовую кору, мёд, который она предусмотрительно захватила из дома, пучки полыни, крапивы и подорожника, которые взяла из охотничьего домика. Это было самое действенное средство от ожога. Позже она разорвала нижнюю рубаху и наложила на руку Свиньи повязку, укоризненно качая головой. Свежие травы подействовали бы быстрее, да где их в берёзозоле возьмёшь. Арысь из-за своей ярости временно сумела сбросить шкуру. Теперь она наслаждалась почти непривычным человечьим обличьем, с удивлением глядя на воронов, которые пожирали тело растерзанной людоедки.

— Не рой другому яму — сам туда не попадёшь, — только и произнесла Арысь.

Хотела Клыкастая полакомиться спящими путницами, да сама стала поживой для воронья. Никогда девушки не видели столько воронов. Почувствовали птицы пир дармовой, вот и слетелись со всего леса. Зрелище было страшное и неприятное. Впервые на их глазах птицы пожирали человека. Хотя Клыкастую скорее можно было наречь нежитью, но всё равно не по себе было. Чистозвана обмыла тряпицу водой из тыквенной бутыли и завернула в неё ещё горячий череп Величаны. Старуха по привычке зубоскалила, насмешничала и ворчала. Чистозвана уже за свою жизнь привыкла к её придиркам, хвастовству и злым поддевкам, однако, Арысь и Свинья, слушая речи мёртвой головы, осознали, как им повезло с бабушкой. Даже после смерти большуха брызгала ядом.

— Ну что, красавица, выспалась славно? Чуть на зубы к дщери Лиха не попала. Таких пухленьких да румяных не только чужие мужья любят, но и нежить не брезгует. Лихо одноглазое таких веселушек любит. В том самом смысле, в каком ты любишь свиней, кур, тетеревов и куропаток. Для него съесть веселого человека, который не опускает голову перед трудностями, ох, как любо. Те, кто не унывает да лихо не призывает, вкуснее плачущих и недовольных. Хотя и такими Лихо не брезгует. От приглашения никогда не отказывается. Может душу выпить, а может и тело скушать. Меня в детстве эта старуха тоже чуть не съела.

— А что так? — ехидно поинтересовалась Чистозвана. — Даже Лихо Одноглазое, бабуля, нашло тебя непригодной для пищи.

Свинья и Арысь засмеялись и долго не могли остановиться. После опасности смех является необходимым лекарством. Чистозвана вспомнила, как почти два года назад, насмешила целую весь, оскорбив Вадима. Тогда Велислав вёл мужчин на охоту за упырями, топляками и оборотнями. Люди были страшно напуганы, но поддержали шутку Чистозваны. Сейчас она уже не помнила, что тогда говорила. А потом эти же люди посчитали её ведьмой, хотя она своим жертвоприношением сосне спасла многих из них. Вадим хотел убить Велислава на болоте, но позже оказался сам принесён в жертву по воле волхва. Не рой другому яму — сам не угодишь, как сказала Арысь. Это относилось не только к Клыкастой, но и к Величане и даже к Вадиму.

— Съела бы она меня с большим аппетитом, да только не на ту напала, — принялась повествовать Величана, когда смех поутих. Девушки примолкли слушая историю, похожую на страшную баснь.

Маленькая Величана, подобно Чистозване, чувствовала себя в лесу вольготно, но если рыбацкая дочь стремилась попасть домой засветло, то её бабка мечтала стать нежитью, лишь бы не возвращаться в родную избу, где её ожидали только попрёки, побои да брань вечно озлобленного отца. Не зря Весенка любит повторять древнее присловье: «Не буди лихо, пока оно тихо». Вот и Величана своим недовольством, завистью к другим девочкам из более зажиточных семей и злобой непроходящей и разбудила Лихо Одноглазое. В самом буквальном смысле. К таким вот унывающим да жалящимся людям лихо, как репей пристаёт. Захочешь — не стряхнёшь. А Величана всё же смогла добиться невозможного. С детства дщерь Негомилова была упряма, непокорна и смела. Попал бы Вадим к лесной старухе, пошёл бы, как баран на заклание, только поревел бы малость. Но Лиху людские слёзы отрадны. Идёт девочка по лесу, грибы-ягоды собирает, а заодно лекарственные травы впрок запасает. Краса цветов не трогает Величану, а вот засушенные травы можно обменять на еду, коли у кого из весняков хворь приключится. Она привыкла завтракать росой, обедать ягодами, а на ужин ничего, кроме грёз не оставалось. Репа и лесные корешки уже изрядно опостылели Величане. Глаза бы на них не смотрели! Лучше ягодами наесться, чем кореньями давиться. А из малины, клубники, клюквы и ежевики получается отменное варенье. Хоть одну ложку за день съешь зимой, а сердце возрадуется и вспомнит летнее изобилие. Что уж тут говорить про грибы! Каждая корзина способна стать пропитанием на зимнюю неделю. Летний день — год кормит. Только отец Величаны не способен ни к охоте, ни к рыболовному делу. Мать же старается вырастить в огороде разные овощи, но приживается только репа. Яблони да вишни тоже мало плодоносят, хотя земля не хуже, чем у других. Скотина мрёт от голода. Куда не кинь — всюду клин.

Вот и приходилось детям злобного Негомила собирать лебеду и жёлуди, чтобы матушка из них хлеб пекла. Жили бы они в лесу да пням молились, и то лучше было бы. Но у Величаны глаза не на затылке — всё примечает бедняцкая дочь. У других в супе курица, а у них и капуста — не всегда. Иные девочки в стеклянных бусах щеголяют, а Величане не до украшений — думает, как не протянуть ноги в зимнюю бескормицу. Это ещё полбеды. Больше других Величану бесила Тополёна. С удивлением узнала Чистозвана, что Тополёна приходилась бабкой зловредной Синеславе. Но супротив своей бабки Синеслава была вполне безобидной женщиной. Тополёна имела самый настоящий хыст облегчать чужие кошели. Величана же искренне недоумевала, почему люди помогают лживой, хитрой и льстивой Тополёне, которая и без того живёт, как у Велеса за пазухой. Зато голодающей семье Негомила помочь никто не стремится. Терпела Величана да тоже пошла жаловаться людям. Но делала это робко и неумело. Люди пожалеют девчушку, скажут тёплые слова, которые в похлёбку не покидаешь, но куриц, гусей да мешки с мукой несут плачущей Тополёне.

В данном вопросе Чистозвана была полностью солидарна с бабушкой. Совсем недалеко яблочко упало от яблоньки. Каково семя — таков и всход. Но Чистозвана не обижалась на Синеславу. Она сама зарабатывала на жизнь, но не была обязана содержать женщину, которая не стеснялась щеголять в краденых украшениях Цветы и самой Чистозваны. А обиду девочки вполне можно было понять. Весняки тоже хороши были. Неужели, им трудно было помочь семье бедняка? Ведь Величана и её семья поминутно ходили голодными, а прыткая бабка Синеславы даже излишки продавала на торгах. Как-то маленькая сестра Величаны умирала от голода. Тогда девочка пошла к Тополёне. Ради себя она не стала бы просить. Привыкла уже к отказам.

— Поделись пшеницей. От желудёвого хлеба сестрицу уже рвёт, — не умела Величана в детстве унижаться, но пришлось.

— Вы умеете только жрать хлеб, а работать не приучены, — насмешливо сказала женщина, бросая белый хлеб курам.

— А ты-то сама питаешься росой и листьями лопуха, полено еловое? — рассвирепела Величана, — голодные люди всегда злее сытых. Но ты вон какие щёки наела, хапуга. Все люди, как люди, а ты, как хрен на блюде. Чтобы тебя Лихо Одноглазое съело с потрохами.

Чистозвана с удивлением узнавала себя в чертах бабки. Она бы на её месте ответила бы так же лицемерной и жадной Тополёне. Только почему Величана, сама познавшая голод и унижения, так щедро упивалась чужими страданиями? Пусть Чистозвана мало видела благодарности от людей, но старалась помогать страждущим, хотя порой раскаивалась в своей доброте.

И вот идёт маленькая Величана по лесу, прислоняется к своим любимым осинам, ищет подосиновики и мечтает, что её заберут к себе богатые люди. На ловца — зверь бежит. Встретила девчурка в лесу старика одинокого, но одетого в парчу. Выразил старик желание взять девочку с впалыми щёчками к себе в хоромы. Величане бы задуматься, ведь неглупая девочка была, но пронял её старец упоминанием о впалых щёках да выпирающих рёбрах. Весняки-то этого не замечали. Хоть бы один придурок помощь предложил! Зато к Тополёне противной несут вспоможение, как дань князю Златокаменскому. Вот и потеряла временно разум малышка.

Но в богатого старика временно обратилось Лихо Одноглазое. Увела людоедка девочку в свою избушку и решила приготовить из несчастного ребёнка жаркое. Поняла Величана, что спасёт и сохранит её только смекалка.

Дверь-то крепко была заперта, так девчонка заорала:

— Уберите Лешего! Он меня за пятки щекочет!

Величана знала, что только Леший может призвать к порядку лесную безобразницу. Рванула людоедка в чащу, а дочери, которых не заприметила маленькая пленница, за ней. Ох, и страху же натерпелась девочка. Но она не стала торжествовать победу, а побежала в обратную сторону. А Лихо с дочерьми смекнули, что провела их тощая и маленькая девчонка и рванули за ней со всей дури. Только деревья ломаются да сучьи трещат. Добежала Величана до опушки, сердце колотится, как будто из груди выпрыгнуть норовит. Обернулась, а на пеньке, заросшем мягким зеленоватым мхом, светится клад. Только девочка боится подойти. Мало ли что?

И тут появилась Тополёна. Радостная-прерадостная. Девочки грибы собирали, а она придумала, что раньше на этом месте хоронили псов, да отобрала у них корзинку. И тут видит золотой блеск на зелёном пне. Как рванула наперерез Величане.

— Жёлудь тебе кипячёный, голодранка, а не клад.

На пеньке оказался золотой топор. Недолго кусала Величана тонкие губки. Как заголосит Тополёна:

— Ой, рука к золоту приросла. Отодрать не могу. Помогите!

Приложила малышка ухо к земле — погоня уже близко. Только не страшится её Величана.

— Ну что, куркулиха, спасли тебя припасы, которые ты у людей выклянчила? То-то и оно.

— Помоги мне, Величанонька.

— Как?

— Отрежь мне руку.

— Ещё чего не скажи. Чтобы ты всей веси жалилась, что тебя злая девочка без руки оставила. Сама взяла золото — сама и выпутывайся. Разжалобь лесную нежить.

Так говорит девочка, упивается местью, а самой-то жалко злую соседку. Но тут Величана вспомнила окоченевшее тельце сестры, вспомнила полные амбары Тополёны, а самое главное — кур, клюющих белый хлеб, бывший для семьи Негомила несбыточной мечтой. Схоронилась Величана за осиной и ждёт, что будет дальше. Вот бежит Лихо, а за ней три дочери. Нашли Топлёну, имени не спросили, но скушали не без удовольствия.

— Я думала, тощевата девчонка. А она вполне вкусной и упитанной оказалась.

Тут Величана рванула в весь. Но на следующий день вернулась на то место. Узрела кровавые останки жадной соседки и принялась свежевать человеческое тело. Сама бы она в жизни не прикоснулась бы к человечине, но надо чем-то питаться. Пошла пешком до соседней веси.

— Эй, люди, мы зарезали свинью, да мясо у неё невкусное. Кто купит занедорого?

Как люди услышат о дешевизне, так разум оставляет их. Дали Величане за человечину мёд, рыбу и даже бусы деревянные. Негомил так обрадовался продуктам, что не стал спрашивать дочь ни о чём. Была бы Величана постарше, подумал бы о плохом.

Тогда они выжили в голодную зиму. А те мужики, что покупали у Величаны мясо, примерли. Семьи их живы остались, но кормильцы скончались от неизвестной хвори. А Величане-то какая печаль? Главное, что свою семью от глада спасла, а остальные — дело десятое.

Тут запахло палёным. Арысь вскрикнула. Её шкура сгорела дотла, а Величана, знай себе, насмешничает.

— Заслушались меня девицы? Не заметили, как кожа сгорела.

— Как же быть?

— Меня благодарить. Если в шкуру люди нарядили, то можно её сжечь чужим людям. Теперь ты обычная баба. Можешь мачехе от меня напутствие передать.

— Нет уж, — решила Арысь, — я до конца пройду наш путь, — шли вместе, так и уйдём вместе.

Тут вороны подлетели к Арыси.

— Что ты хочешь в награду, дева? Недавно мать этой колдуньи съела сына нашего князя, а теперь мы отплатили ей тем же.

— Я теперь стала человеком. У меня нет пожеланий. Но спасите гусляра, превращённого в ель, или помогите спасти гончара Вадима.

— Гусляра мы не сможем спасти, а что касается гончара…

— Выловите его тело из болота, — ответил старший ворон, — и тогда я принесу живой и мёртвой воды. А гусляра может спасти только. Баба-Яга. Это она обратилась в лебединую деву и заколдовала его.