Стою у входа в роддом, поправляю капюшон от куртки. Снег мягко тает на плечах, но я почти не чувствую холода. Не чувствую вообще ничего, будто бы это все не со мной происходит, а с другим человеком. Странно. Казалось бы, день должен быть важным: сегодня Галю с дочкой выписывают из роддома, а у меня внутри — пустота. Мысли только об Эле и Вите.

Из дверей выходит медсестра, потом Галя, вечно недовольная и уставшая. В руках у неё конверт с ребёнком, аккуратно укутанным в розовый плед. Рядом кто-то хлопает, улыбается, поздравляет. И только я стою столбом, будто этот праздник вообще ко мне не относится.

— Возьми, — фыркает Галя и протягивает мне малышку. Автоматически поднимаю руки, принимаю этот крошечный свёрток. Смотрю вниз, вижу крошечное сморщенное личико, крохотный нос, крошечные губы — абсолютно беззащитное существо. Но… Ничего не происходит.

Ни дрожи в груди, ни того ощущения, как с Витей. Когда мы с Элей стояли вместе у инкубатора, я помню, как у меня сердце вывернуло. Хотелось защитить, обнять, быть рядом.

А сейчас — будто кто-то вытряхнул из меня все чувства. Пусто. Мне даже немного стыдно. Стыдно перед этой девочкой, такой беззащитной и ни в чём не виноватой. Стыдно, что, возможно, я никогда не смогу её полюбить так же, как сына.

— Ты хоть сделай вид, что рад, — шипит Галя тихо, но я слышу раздражение в каждом слове. — Все как всегда. Работа, дела, вечно тебе не до меня. Даже на выписку собственной дочери опоздал!

Я поднимаю на неё взгляд и голос сам становится жестким, как натянутая струна:

— Я буду считать её своей только тогда, когда мы сделаем ДНК-тест.

Галя замирает, потом лицо у неё меняется. Переходит из удивления в злость, затем из злости в истерику.

— Чего?! Ты с ума сошёл?! Ей всего три дня! Она ещё маленькая и беззащитная! С чего я должна таскать её по больницам, чтобы Мия подцепила заразу?! Да и вообще, ты взгляни! Она на тебя похожа! Тот же нос, что у тебя! И губы!

Я смотрю, куда она показывает, но не вижу сходства. Может, потому что не хочу видеть или потому что не понимаю, где его искать.

Мне кажется, этот ребёнок — всё, что угодно, только не часть меня. Я бы очень этого хотел.

— Я сказал, — спокойно, но жёстко. — Тест сделаем завтра. Найду клинику, которая приедет на дом. Не переживай, договорюсь.

Галя отводит взгляд в сторону, поджимает губы. Вижу в них злость, страх, растерянность, всё вперемешку.

Этой реакции я и ожидал.

Всю беременность она отнекивалась, когда я предлагал пренатальный тест, ссылалась на противопоказания. Мол, низкое прикрепление плаценты, повышенный тонус — вмешиваться слишком рискованно. Я тогда поверил. Глупо, да.

Теперь же понимаю, что возможно, Галя нарочно искала причины, потому что боялась правды.

Дорога домой проходит в тишине. Снег за окном растворяется, дворники лениво машут по стеклу. Галя сидит на заднем сиденье, поправляет одеяло на Мие, шипит на меня вполголоса:

— Осторожнее едь. Ты вообще к нам хоть немного внимания проявить можешь?

Я не отвечаю, просто смотрю на дорогу и молюсь про себя, чтобы это все скорее кончилось.

Когда наконец приезжаем, сам заношу автолюльку в дом. Но при этом в душе нет отклика, я будто живу на автомате. Галя тут же начинает суетиться — раскладывает пелёнки, спорит со мной, указывает, где что должно лежать.

— Не туда, Матвей, — раздражённо бросает. — Неужели самому сложно догадаться?!

Я молча ставлю переноску и ухожу на кухню, хочу просто минуту тишины. Но все равно слышу, как она говорит мне вслед:

— Эгоист! Тебе вообще кто-нибудь нужен кроме себя и твоей гребаной работы?!

Я не оборачиваюсь, пусть думает что хочет.

В этот момент я понимаю, что нам действительно лучше жить отдельно. Пусть Галя побудет с ребёнком сама, пусть докажет, что всё это настоящее, а не театральная постановка. Мне нужно пространство, чтобы разобраться, где в этой истории правда, а где ложь.

Сажусь за стол, наливаю себе воды. И тут взгляд случайно цепляется за стопку бумаг на полке — роддомовские документы, которые Галя, как обычно, бросила, куда попало.

Автоматически беру их в руки, смотрю бегло глазами по строкам: фамилия, дата, время рождения, рост, вес. Всё стандартно.

А потом взгляд падает на графу… «Группа крови матери».

0(I)Rh—.

На секунду я будто бы не понимаю, зачем глаз зацепился именно за это. Но ведь в глубине души все становится ясно.

Потом смотрю чуть ниже, там, где написано: «Группа крови ребёнка: А (II)Rh+».

И в груди что-то щёлкает.

Замираю, ощущая, как мысль медленно, как лёд, ползёт по сознанию.

И я, как врач, начинаю вспоминать простую истину наизусть. Итак, у матери — первая отрицательная группа крови, у девочки

— вторая, резус положительный.

Моя же… Третья положительная.

И теперь я все это складываю в уме, как будто решаю простое уравнение.

Если у меня B(III), у матери 0(I) — ребёнок не может иметь группу А(II). Это… Генетически невозможно.

В голове все становится на свои места. Не нужен больше никакой тест, не нужны слова.

Ответ лежит прямо передо мной, написанный синей ручкой в графе меддокумента.