Я замираю на его словах.

Наши взгляды снова пересекаются.

И снова я тону в этой вязкой горячей смоле, которая обволакивает меня.

Воздуха в легких не хватает.

Мне кажется, что я уже даже дышать не могу…

Просто должна безвольно на него смотреть…

— Не свободна, Элиза, — повторяет он, — по закону ты должна выждать срок идда. Три месяца. За это время можно будет точно убедиться, что ты не беременна и не связана с нашим родом. В противном случае ты выносишь родишь и отдашь ребенка в нашу семью…

Каждое его слово царапает мои остатки женского эга Чувство тотальной несправедливости сковывает.

Как и его взгляд.

— Узнать о беременности можно гораздо раньше в наше время.

— Есть традиция, — осекает меня Шахбан.

— Он прав, — вмешивается кади, — есть традиция, Элиза. Развод засвидетельствован. По обычаю, женщина после развода не должна оставаться без опекуна. Шахбан, ты подтверждаешь свое желание взять над ней опеку?

Шахбан кивнул, не сводя с меня взгляда.

Меня знобило…

— Подтверждаю.

— Тогда решено, — кади повернулся ко мне. — Ты остаешься в доме Шахбана под его защитой до тех пор, пока не решится твоя дальнейшая судьба.

Кади и старейшина ушли. Комната опустела. Остались только я и Шахбан. Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел в темноту. Точно так же, как тогда, в первый день, когда я очнулась в его доме.

— Это абсурд. Мы оба это знаем. Спасибо, что помог мне избавиться от него. Я хочу уйти. Давай я сделаю тест... - начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Не сейчас, — голос его звучал глухо. — Ты слышала, что сказал Муса. Он не отступит, Элиза. Он одержим тобой. Это опасно. В твоих же интересах. Здесь я смогу тебя защитить… За пределами аула это будет многократно сложнее… К тому же сначала тебе нужно восстановиться… Еще вчера ты истекала кровью… Да, что там у тебя с Лилианой? Не нашли общего языка?

Я лишь засмеялась вслух.

Он серьезно? Какой общий язык с женщиной, которая меня ненавидела по определению…

— Больше те не молчишь, если она полезет на рожон. Будешь молчать, тебе тоже не избежать наказания. Потому что покрывающий преступника- тоже преступник…

С каждым мгновением внутри рос протест…

Из одной клетки я переходила в другую.

— Еще будут какие-то указания или приказания по поводу жизни в твоем доме? Может быть правила?

Он резко обернулся. Считал мою усмешку и резкий тон… Взгляд его был тяжелым, и в нем снова загоралась та опасная темнота, которую я видела в подвале и сегодня вечером.

Он подошел ближе. Совсем близко. Остановился в шаге, глядя сверху вниз.

— Будут…

Голос стал ниже, более хриплым…

— Ты будешь ходить при мне с покрытой головой, Элиза. С собранными волосами…

— А то накажешь? — не знаю, зачем я это ляпнула. Просто сорвалось с губ.

Это было лишним. Атмосфера между нами, и без того напряженная, стала еще боле острой…

— А говоришь, что не можешь соблазнить… — усмехнулся он и тут же отошел, — я разрешаю тебе заниматься с Разият музыкой. Она уговорила меня. Как только ты поправишься, можете начинать. За уроки я буду платить тебе. Это не оскорбление, это первый шаг в сторону твоей независимости. Думаю, я достаточно пошел тебе на встречу.

И, не дав мне ответить, не дав даже сказать ему «спасибо» или что-то еше, развернулся и вышел, оставив меня одну в большой, темнеющей комнате, с бешено колотящимся сердцем и мыслью, от которой становилось жарко и страшно одновременно…

Он не отпускает меня.

Что это — забота главы рода? Чувство вины за брата? Или что-то другое? То самое, о чем кричал Муса? То, что я видела в его глазах, когда он смотрел на меня в полотенце, когда обрабатывал мои раны, когда нависал у стены в подвале?

Я не знала. Но знала одно… Моя история в этом горном ауле далека от завершения. И, кажется, самая страшная и самая волнующая ее часть только начинается.