В этот момент надо было, конечно, видеть глаза Шахбана…

Если меня мог пугать Муса в момент ярости, то сейчас…

По телу поползла волна дикого, морозящего страха… Этот мужчина может быть дико опасным… Не стоило питать иллюзий…

— Язык свой подтянул, щенок! — процедил он.

Муса дернулся.

А он боялся его, боялся!

— То, что сложилась такая ситуация, что твой жена, женщина, за которую ты несешь ответственность перед Аллахом, тухумом и своей семьей, лежит перебинтованная в моем дом и только потому, что чудом выжила и я успел ее спасти- это позор на твоей голове! Сидел бы и голову пеплом от сарая посыпал, а ты продолжаешь позориться! Мало тебя пороли в детстве!

— Не ты мной потакать будешь! Ты мне не отец!

— До тех пор, пока ты живешь за мой счет, ты будешь делать то, что я тебе говорю! — орет Шахбан так, что окна трясутся.

Мда… Орать он, конечно, умеет…

— Ты знаешь, а хорошо, что ты здесь! Я планировал этот разговор на завтра, но раз ты притащился, устроим совет сегодня! У тебя час, чтобы привести тех дур, кто решил, что с их рук сойдет самосуд! Я за это время позову кади. Чере час всех жду в гостиной на первом этаже.

Шахбан стремительно направился к выходу. Дернув за плечо Мусу. Тот полоснул по мне злобным взглядом, но ничего не осмелился говорить.

А вот Шахбан перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулся на меня…

— И тебя это тоже касается. Постарайся спуститься, если сможешь.

— Я спущусь… Ноги не болят…

Час пролетел как одно мгновение. Я сидела на кровати, вцепившись в покрывало побелевшими пальцами, и смотрела в одну точку. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Он сказал «совет». Он сказал «кади». Значит, будет суд. По их законам. По их адатам.

В груди разрастался холод. Я вспомнила крики Патимат: «Так решил совет старейшин!» Тогда они приговорили меня к смерти, даже не спросив. А теперь?

Я с трудом заставила себя подняться. Ноги слушались, боль в щиколотках после новой повязки Шахбана притупилась. Нашла в пакете, который принесла Лилиана, самое закрытое платье — темное, с длинными рукавами, глухим воротом. Спрятала волосы под платок, как делала это все три года, выходя из дома Мусы. Сейчас мне нужна была невидимость. Мне нужно было стать тенью, чтобы не дать им нового повода.

Спускалась по лестнице, держась за перила. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились уже снизу — тяжелые, мужские, гортанные. И среди них один, который заставлял кровь стыть в жилах — голос Мусы. Он что-то доказывал, перебивал, истерил.

Я вошла в гостиную, и разговор стих.

Комната была большой, обставленной нарочито богато: ковры ручной работы на стенах, низкие диваны с множеством подушек, массивный деревянный стол в центре. За ним, как за судейской скамьей, сидели трое.

В центре — Шахбан. Лицо его было непроницаемо, как маска. Справа от него — пожилой мужчина с длинной седой бородой, в белой чалме и темном халате. Кади, местный исламский судья. Суровые, глубоко посаженные глаза смотрели на меня без злобы, но и без жалости. Мне кажется, имено этот человек и читал над нами обряд никаха три года назад… Слева — еще один старейшина, которого я видела пару раз на гадекане. Он хмурил кустистые брови и что-то шептал в бороду.

Напротив них, на низких табуретах, словно провинившиеся школьницы, сидели женщины. Пять или шесть. Патимат была в центре. Она даже сейчас, сжавшаяся, с затравленным взглядом, умудрялась смотреть на меня с ненавистью. Рядом с ней — ее ближайшая подруга и сообщница. Те, кто лил керосин и пел обрядовые песни у стен сарая.

Муса метался между ними и столом, как цепной пес. Увидев меня, он дернулся было в мою сторону, но Шахбан поднял руку, и Муса замер, сжав кулаки.

— Садись, — Шахбан указал мне на место у стены, на низкую скамью, отдельно от всех. Место для свидетельницы. Или для обвиняемой? Я не знала. Послушно опустилась, сложив руки на коленях.

Повисла тишина. Кади прокашлялся и начал говорить на арабском — длинную молитву или обращение. Я не понимала ни слова, но чувствовала, как с каждым звуком атмосфера становится все более давящей. Язык Корана звучал в горах всегда- так местные мужчины взывали в божественой силе- дать им смелость, удачу, благоразмие, холодную голову… Потом он перешел на местный диалект, который я знала уже достаточно хорошо.

— Мы собрались здесь, чтобы вершить суд по адату, по совести, по закону предков, — голос у кади был скрипучим, но властным. — Есть обвинение в тяжком грехе, есть пострадавшие. Будем слушать… Безгрешных сегодня тут нет, но и кто мы такие, чтобы за Аллаха вершить его суд? И потому постараемся быть мудрыми и справедливыми…

Шахбан поднялся. Сделал это медленно, тяжело, словно взваливал на плечи неподъемную ношу. Все взгляды устремились на него. То, с какой уверенностью он себя держал, говорило, что место главы рода он занял не только по происхождению и обстоятельствам… Суровый мужчина суровых гор…

— Сначала — о тех, кто осмелился взять на себя право Всевышнего, — сказал он негромко, но в тишине комнаты его голос звучал как набат. Он указал на женщин. — Эти женщины, движимые злобой и, как выяснилось, ложью, устроили самосуд над Элизой, женой моего брата Мусы. Они обвинили ее в разврате, в том, что она выставила себя на всеобщее обозрение на сайтах знакомств, опозорив тем самым род. Они собрали совет женщин, приговорили ее к смерти через сожжение и привели приговор в исполнение.

Патимат дернулась, открыла рот, чтобы возразить, но Шахбан метнул в нее такой взгляд, что она вжала голову в плечи и замерла.

— Они не имели на это права, — продолжил Шахбан. — Ни по адату, ни по шариату, ни тем более по светскому закону, который един для всех на территории нашей страны! Даже если бы обвинение было правдой — а оно не было правдой, — судить мог только совет старейшин во главе с кади, а не бабы на базаре. Они пролили кровь, они чуть не убили невинную. Они опозорили наш тухум перед Аллахом и людьми.

Он замолчал, давая словам осесть в сознании присутствующих. Кади кивнул, поглаживая бороду.

— Что скажете в свое оправдание? — обратился он к женщинам.

Патимат взвилась, как ужаленная. Глаза ее горели фанатичным огнем.

— Мы не сами! Мы по совести! Ее фото нашли! В телефоне у Райаны, у прислуги! — затараторила она, тыча пальцем в свою сообщницу. — Она всем мужикам нашим предлагалась! Намус рода пятнала! Мы очищали род! Огонь очищает!

— Где фото? — спросил кади ровно.

— А вот! — Патимат выхватила из кармана дешевый смартфон, защелкала по экрану. — Вот, смотрите! Это она! С подписью! И локация наша!

Кади взял телефон, посмотрел. Тут же презрительно отвел глаза. Передал Шахбану. Шахбан даже не стал смотреть на экран, презрительно откинув аппарат в мою сторону.

С экрана на меня смотрела я. Мои волосы, мои глаза, моя улыбка. Фото было сделано давно, еще в Москве, на какой-то студенческой вечеринке. Но платье... платье было открытое, яркое, и ракурс... ракурс был такой, что декольте выглядело вызывающе. У меня никогда такого не было! Под фото была подпись на ломаном русском: «Скучаю по сильним рукам и горящим ночам. Ищу настоящего горца для серьезних отношений»…

У меня потемнело в глазах.

— Это не я, — прошептала я, но голос не слушался. — Это не я писала. Безграмотно тут. Это фото... его могли украсть из соцсетей и переделать, я выкладывала его давно... но это не мой аккаунт!

— Врешь, кахба! — заорала Патимат. — Вот локация! Вот наше село! Ты, пока муж за новой невестой уехал, решила по рукам пойти!

Шахбан поднял руку, призывая к тишине. Повернулся к кади.

— Уважаемый кади, — сказал он. — Позволь мне задать вопрос этим женщинам.

Шахбан подошел к Патимат вплотную. Навис над ней.

— Ты утверждаешь, что она создала эту анкету, чтобы найти мужчину?

— Да! — выпалила Патимат, но под его взглядом голос ее дрогнул.

— И вы, увидев это, решили, что имеете право сжечь ее? Даже не спросив меня, главу рода? Не спросив кади? Не спросив даже Мусу?

— А Муса уехал! Она специально время выбрала! — не сдавалась Патимат.

— Где и когда, по-твоему, она могла это сделать? — голос Шахбана стал тихим, вкрадчивым, отчего мурашки побежали по коже. — Три года она сидела взаперти. Мой брат ревновал ее к каждому столбу. У нее не было нормального телефона, только кнопочный, по которому она могла звонить ему. Компьютера в доме нет. Выходила она только в школу, где учила ваших детей музыке, и то под присмотром. Когда, Патимат? Когда она успела развратничать?

Патимат замялась, но тут вмешалась ее сообщница, Райана:

— А может, она в школе с кем-то мутила! В интернет через учительский компьютер лазила! Мы не знаем! Но фото — вот оно!

Шахбан усмехнулся, но усмешка вышла страшной.

— Хорошо. Тогда ответьте мне еще на один вопрос. Если она так хотела мужчину, если она сама выставила себя на сайт, — он повернулся и посмотрел на меня, мое сердце пропустило удар, — то почему, оказавшись наедине со мной, в моем доме, под моей защитой, она не предприняла ни одной попытки меня соблазнить? Почему не сделала это раньше, когда мы могли пересечься на улице?

В комнате повисла звенящая тишина. Я почувствовала, как краска заливает щеки. Что он несет? Зачем он это говорит?

А он продолжал, и голос его звучал жестко, как сталь:

— Я глава рода. Если бы она была той, за кого вы ее принимаете, она бы давно попыталась влезть ко мне в постель, чтобы получить еще большую защиту и власть. Но она этого не делала. Она боялась поднять на меня глаза. Она пряталась по углам. Она три года терпела побои и унижения от моего брата и не смела пикнуть. А когда я спросил ее, почему она не пришла ко мне за помощью, она честно ответила, что даже смотреть в мою сторону боялась, дабы не навлечь на себя гнев!

Он сделал паузу, обвел взглядом притихших женщин.

— Это похоже на поведение развратницы?

Молчание было ему ответом. Даже Патимат притихла, только зло зыркала по сторонам.

Шахбан повернулся к кади.

— Я предлагаю проверить этот телефон и эту анкету. Я приглашу человека из города, который разбирается в таких вещах. Он определит, с какого устройства и когда были сделаны эти записи. Если выяснится, что анкета создана не с ее телефона, не из этого села и не в то время, когда она могла это сделать, — значит, это клевета и подстава с целью убийства. И тогда ответственность этих женщин возрастет многократно.

Кади задумчиво кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Но до тех пор, пока не проведена экспертиза, мы должны решить, что делать с ними сейчас.

Шахбан кивнул и вернулся на свое место. Наступила тишина — та особенная, густая тишина, когда люди обдумывают услышанное и готовятся вынести приговор.

Первым заговорил старейшина, сидевший слева:

— По адату, за покушение на убийство без достаточных оснований — изгнание или большой откуп. Но эти женщины — часть рода. Изгнать их — опозорить семьи.

Кади погладил бороду, бросил взгляд на Шахбана.

— У тебя есть предложение, глава рода?

— Есть, — сказал он твердо. — В нашем селе, на отшибе, есть старый дом. Вдовий дом. Много веков там никто не живет, так как обычай изгонять женщин, отвергнутых мужем или опозоривших честь, канула в лету. Женщины эти будут сосланы туда. Будут жить там, пока мы не решим их дальнейшую судьбу. Будут заниматься хозяйством, заготавливать хворост, носить воду, держать дом в чистоте. Пусть сидят там и своей чернотой занимаются.

Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала угроза:

— А если хоть одна из них посмеет выйти за пределы двора без моего разрешения или попытается снова причинить вред — тогда будет настоящий суд. И приговор будет другим. Поняли?

Женщины закивали, бледные, как мел. Даже Патимат не посмела возразить, хоть и начала тихо подвывать. Кади переглянулся со вторым старейшиной, тот кивнул.

— Решение мудрое, — сказал кади. — Не изгнание, но изоляция. Да будет так. Уведите их.

Женщин вывели, они успели напоследок броить на меня полный ненависти взгляд. В комнате стало просторнее, но напряжение не спало — оно переместилось на Мусу, который все это время сидел, вцепившись в край стула, и сверлил брата тяжелым взглядом.

Кади посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Шахбана.

— Теперь второй вопрос, — сказал он. — Вопрос о вас, Муса, и вашей жене…