Я смотрела на Мусу через стекло балконной двери, и время для меня остановилось.

Бывший теперь уже муж стоял в полуметре от меня, отделенный только тонким стеклом и моим криком, который застрял в горле. Его глаза — безумные, стеклянные, невидящие — в темноте ночи казались двумя черными дырами. В правой руке он сжимал топор. Топор, которым в горах колют хворост для камина и печи… Забивают скот…. Он блеснул в лунном свете, когда Муса перехватил его поудобнее.

— Муса... - мой голос прозвучал чужим, тонким, каким-то детским. — Муса, уйди. Пожалуйста. Уйди.

Он не слышал. Или слышал что-то другое. Его губы шевелились, и из них вылетали обрывки фраз, которые он, казалось, адресовал не мне, а кому-то внутри своей больной головы…

-...всегда только тебя... только ты... а ты... а ты с ним... в его доме... его шлюха...

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Спиной наткнулась на кресло, в которое уже врезалась минуту назад, и едва не упала. Топор в его руке качнулся, и лунный блик скользнул по лезвию… Каждое мгновение отпечатывалось в моей памяти, как воспоминание перед… смертью?!

— Ничья, — прошептал он вдруг… Безумие… Он был безумным… Волосы на затылке встали дыбом. — Ты будешь ничьей. Ни моей. Ни его. Никто тебя не получит…

Он со всей дури ударил по стеклу острым лезвием- и то разлетелось на ошметки. Звук был невообразимым. Хруст, звон, треск — все слилось в один оглушительный удар, и осколки посыпались внутрь комнаты, разлетаясь по полу алмазной крошкой. Я закричала. Заорала так, как не кричала даже в том проклятом сарае.

Я быстро рванула к двери из комнаты, но… к своему ужасу обнаружила, что она была закрыта! Лилиана заперла дверь, когда выходила?! Муса увидел, что я пытаюсь сбежать и его лицо перекосилось в гримасе животной ярости….

Муса перешагнул через разбитую раму, наступая на осколки, не чувствуя боли, не замечая крови, которая потекла по его щиколоткам. Он был огромным в этом полумраке — распаленный, безумный, нечеловеческий. Топор он держал перед собой, как оружие…

— Не подходи! — закричала я, пятясь к двери. — Муса, не подходи!!!

— Молчи, — прошипел он. — Молчи, тварь. Только пикнешь — я тебе язык отрежу. Будешь молчаливой. Будешь послушной. Как раньше…

Рука снова метнулась к ручке двери. Я истерично трясла ею, тщеьгл пытаясь выбраться из западни. Лилиана! Она все подстроила. Закрыла меня снаружи, а его впустила. Я поняла это с ледяной, парализующей ясностью. Она привела его. Она дала ему ключи. Она знала! Шахбан бы не оставил меня в такой опасности! Он говорил, что я защищена!!!

— Не дергайся, — Муса сделал шаг, устрашающе, полоумно улыбаясь. На его лице была ярость. Нечеловеческая, сумасшедшая… — Сейчас я тебе крылышки подрежу! Чтобы не летала больше. Чтобы не думала, что ты кому-то нужна. Ты только моя. Понимаешь?! Только моя!

Он бросил топор. Тот с глухим стуком упал на ковер, и я на секунду увидела в этом спасение… Попыталась нырнуть в ванную и запереться… Тщетно… Он оказался быстрее! Его рука сомкнулась на моем запястье, и он дернул меня к себе, впечатывая в грудь.

— Пусти! Пусти!

Я билась, царапалась, пыталась вырваться, но он был сильнее. Намного сильнее. Он прижал меня к себе, вдавил в свою железную хватку, и я чувствовала запах перегара, пота, безумия…

— Ты думала, он тебя спасет?! — прохрипел он мне в ухо. — Он уехал. К своим шлюхам! Забыл про тебя. А я вернулся. Потому что ты моя! Только моя!!!

Он схватил меня за правую руку, вывернул, выставил вперед! Второй рукой нашарил на полу топор. Я закричала, забилась, но он держал крепко, прижимая мое запястье к подлокотнику кресла.

— Нет! Муса, пожалуйста, нет!

— Сейчас, — голос его был спокойным, почти ласковым. — Сейчас, и все пройдет. Ты привыкнешь. Я привыкну. Будешь моей калекой. Никто на тебя даже не посмотрит. Только я. Всегда только я! Отрублю твои руки ведьмы, которыми ты играешь на этом проклятом пианино! Не будет у тебя больше надежды вырваться от меня! Не понадобятся тебе руки! Зато то, что между ног, останется! Мне этого хватит! Смирной станешь!

Он занес топор.

Я видела, как лезвие взлетело вверх, блеснуло в лунном свете, замерло на секунду в высшей точке...

И в этот момент дверь в мою комнату с оглушительным треском вылетела из петель.

Она не открылась — она именно вылетела! Петли хрустнули, дерево раскололось, и тяжелое полотно рухнуло на пол, поднимая облако пыли и щепок. В проеме, в обрамлении разбитой двери, стоял Шахбан.

Я никогда не видела его таким.

В груди его ходило дыхание зверя, загнанного в угол и выпущенного на волю. Рубашка на нем была разорвана у ворота, волосы растрепаны, на скуле — царапина, сочащаяся кровью. Но страшнее всего были глаза. Глаза его горели. Горели таким огнем, что, казалось, сам воздух вокруг него начинал плавиться. В них не было ничего человеческого — только первобытная, дикая, не знающая границ ярость!

Он увидел топор в руке Мусы. Увидел мою руку, прижатую к креслу. Увидел меня — бьющуюся, кричащую, обезумевшую от ужаса!

И рванул вперед.

Муса даже не успел опустить топор. Шахбан врезался в него, как таран. Звук был глухим, мясным — тела столкнулись с такой силой, что оба отлетели к стене. Топор выпал из руки Мусы, ударился о пол, отскочил. Я дернулась, отползла в угол, вжимаясь в стену, не чувствуя боли в ушибленном запястье!

Они бились. Не дрались — бились. Как два зверя, загнанные в одну клетку.

Муса попытался ударить первым — размахнулся, целился брату в лицо. Шахбан уклонился, перехватил руку, вывернул. Хруст. Муса заорал, но не отступил — ударил головой в переносицу… Шахбан пошатнулся, из разбитого носа хлынула кровь, заливая лицо, рубашку, пол. Но он даже не моргнул. Схватил Мусу за горло, приподнял, швырнул на пол. Муса ударился затылком о кованую ножку кровати, и вскрикнул — коротко, по-звериному!

— Убью, — прохрипел Шахбан, нависая над ним. — Клянусь Аллахом, убью, падаль!

Муса, извиваясь, пытался достать его ногами, но Шахбан уже был сверху. Кулак обрушился на лицо брата раз, другой, третий. Кровь брызгала во все стороны. Я слышала хруст костей. Видела, как лицо Мусы превращается в кровавое месиво!

— Она моя жена! — заорал Муса, захлебываясь кровью. — Ты украл ее у меня! Ты всегда хотел ее! Всегда смотрел! А теперь у тебя она! Трахаешь ее в моем доме! Он тоже мой! Деньги твои тоже мои! Все у меня забрад! Теперь и любовь даже! Ненавижу!

Шахбан замер на секунду. А потом его лицо исказилось в такой гримасе, что я зажмурилась, не в силах смотреть.

— Твой дом? Твоя любовь?! — голос его был низким, вибрирующим. — Ты забыл, кто тебя кормит? Кто платит за твоих баб? Кто закрывает глаза на то, что ты никчемный, пьющий, никчемный кусок мяса?! Ты не только любовь свою профукал и пробухал, ты себя пробухал!

Он схватил Мусу за волосы, приподнял его голову, заставляя смотреть в глаза.

— Я мог бы тебя убить. Сейчас. Здесь. И никто бы и слова не сказал. Потому что ты пришел в мой дом с топором. Ты посмел поднять руку на женщину, которая находится под моей защитой! По адату, по закону, по крови — я имею право!

— Убей, — прохрипел Муса, и в этом хрипе слышалось безумие. — Убей, и все увидят, что ты сделал это из-за нее. Из-за шлюхи. Ты всегда хотел ее. Все знают. Все…

— Заткнись!

Шахбан ударил его еще раз. Муса обмяк, голова его безвольно мотнулась.

— Ты теперь точно мертвец, — прошипел Шахбан, наклоняясь к самому его лицу. — Живой труп. Я вышвырну тебя из рода. Лишу всего. Ты будешь нищим. И посмотрим, как долго твоя уточка с формами будет с тобой возиться…

В этот момент в коридоре послышался топот. Голоса. Крики…

Служанки, охрана, домочадцы — они сбежались на шум, на крики, на грохот выбитой двери. Кто-то ахнул, увидев разгромленную комнату, кровь на полу, двух братьев, лежащих в луже крови…

— Господин! — крикнул кто-то из охраны. — Господин, что случилось?

Шахбан поднялся. Весь в крови — своей и брата. Рубашка превратилась в лохмотья, грудь ходила ходуном, кулаки сжаты. Он повернулся к двеному проему, и те, кто стоял там, попятились.

— Как он проник в дом?! — голос его звучал, как раскат грома. — Я спрашиваю: как этот ублюдок проник в дом, когда я приказал не пускать его?!

Никто не ответил. Служанки вжали головы в плечи, охранники переглянулись.

— Я разберусь с каждым! — прорычал Шахбан. — С каждым, кто допустил, чтобы этот... - он пнул ногой бесчувственное тело Мусы, -...проник в комнату к Элизе. Вы ответите мне. Все!

Он перевел взгляд на меня. Я сидела в углу, съежившись, прижимая к груди ушибленную руку, и не могла остановить дрожь. Вся дрожала — от пяток до макушки, крупной, болезненной дрожью, которая выбивала зубы.

В этот момент в проеме выбитой двери показалась Разият.

Она была в длинной ночной рубашке, босиком, волосы распущены. Глаза ее расширились от ужаса, когда она увидела разгром, кровь, топор, Мусу на полу…

— Папа! — закричала она тонким, звонким голосом. — Папа!

Она рванулась было к отцу, но споткнулась об обломок двери, едва не упала. И зарыдала — громко, взахлеб, по-детски беспомощно.

Шахбан обернулся на ее крик. И в этот момент наши взгляды встретились.

В его глазах еще кипела ярость — дикая, неутоленная, готовая выплеснуться на любого, кто встанет на пути. Но когда он увидел меня — сжавшуюся, дрожащую, с глазами, полными ужаса, — что-то в них дрогнуло. Ярость не ушла, но поверх нее появилось что-то другое. Что-то, что заставило его сжать челюсть так, что желваки заходили под кожей, а в груди, казалось, что-то оборвалось…

— Уведи ее, — сказал он мне. Голос был хриплым, рваным, но в нем звучал приказ, не терпящий возражений. — Уведи дочь и жди меня. Я закончу с этим...