— Тихо. Тихо. Не говори. Береги воздух. Я понял.

Я не понял.

Я лгал ему, потому что в такие минуты лгут, потому что человеку, уходящему в полусознание, нельзя оставлять ощущение, что главное им сказанное не было услышано, потому что эта несказанность уведёт его за собой быстрее, чем уведёт кровопотеря. Я смотрел ему в глаза и кивал, как будто понял, и видел, как зрачки его расфокусировались, как веки опустились наполовину, и под веками остались видны мутные белки без точки фиксации.

Я услышал, как из коридора донеслись звуки — бегущие шаги, голоса, хлопки дверей. Охрана ресторана работала по сценарию: один уже стоял в коридоре у нашей двери, ещё двое блокировали выходы, остальные скрытно провожали гостей в безопасные зоны или удерживали их в зале. «У Кариба» знал, как себя вести, когда внутри стреляют.

Снаружи, за разбитым окном, далеко-далеко, на грани слышимости, родился звук.

Тонкий, ввинчивающийся в воздух, поднимающийся по тону. Сирена скорой. Шла со стороны центра, по пустой улице, на полном ходу, и через несколько секунд к ней присоединилась вторая, ниже тоном, басом, перебивающая. Жандармерия. «У Кариба» — заведение из тех, к которым жандармский патруль привязан непрерывно, потому что в таких местах бывают такие гости, ради которых государство держит наряд в радиусе минут езды, и одного сигнала достаточно, чтобы машины уже катились в твою сторону.

Я смотрел на Максима.

Грудь его поднималась мельче и реже, чем поднималась минуту назад. Я переложил пальцы на сонную артерию, считая удары — двадцать четыре в минуту, плохо, очень плохо, нормально шестьдесят, при шоке тридцать, ниже тридцати — край. Двадцать три. Двадцать два. Падал.

— Максим. Слышишь меня? Сирена. Уже близко. Минута. Держись минуту.

Глаза его дрогнули. Веки приподнялись на четверть, зрачки вернулись, нашли меня сквозь муть. Губы снова шевельнулись, без звука, но я уже не пытался прочитать, я только держал его глазами и говорил, говорил всё, что приходило в голову, говорил то, что говорят в таких случаях, потому что молчать было нельзя, потому что голос в этой ситуации работает лучше любой капельницы — пока человек слышит, он держится за слышимое, и пока он держится, у него есть шанс.

Сирена приблизилась, выросла в звуке, ударила по ушам с улицы и резко оборвалась под самыми окнами здания. Колёса прошуршали по плитке, дверь скорой грохнула, и через несколько секунд в коридоре раздался топот — короткий, деловой, медицинский. В кабинет быстро вошли двое мужчин в тёмно-синей форме с белыми нашивками на рукавах, с тяжёлыми чемоданами в руках, и за ними, чуть приотстав, третий с раскрытыми носилками.

— Отойдите.

Владимир убрал руку с груди Максима не сразу. Сначала он посмотрел на старшего из медиков, поймал его взгляд, кивнул коротко, передавая давление, и только когда другая ладонь — уже в синей перчатке — легла поверх его ладони, он отнял свою, поднялся с колена и отступил на полшага, не больше. Я отнял свои руки секундой позже, и ладони мои слиплись с тканью футболки Максима, оторвались с тихим чавкающим звуком, и я смотрел на свои пальцы — красные до запястий, под ногтями черно — и не узнавал их.

Медики работали в три пары рук, синхронно, без слов, как работают только бригады, отъездившие вместе сотни выездов. Маска, кислород, шипящий ровный звук подачи. Капельница в локтевую вену левой руки, игла длинная и толстая, кожа дёрнулась, Максим не отреагировал. Распарывание остатков футболки до пояса, белая стерильная накладка плотным валиком, тугая фиксация, бинт по корпусу — три оборота, четыре, пять, шесть, последний — в крест поверх первых.

— Давление?

— Сорок на двадцать. Падает.

— Носилки. Подъём на счёт три. Раз, два, три.

Подняли. Втроём, синхронно, без рывка, и Максим лёг на носилки и качнулся под фиксирующими ремнями, и маска на его лице запотела от слабого выдоха и прояснилась снова. Один медик взял переднюю ручку, второй — заднюю, третий шёл сбоку, держа капельницу над его головой.

Понесли.

Владимир пошёл следом, сразу, без раздумий, и в дверях его остановила ладонь старшего медика — не грубо, но твёрдо, на уровне груди.

— Сопровождение в машине только один. Член семьи или официальная охрана с подтверждающими документами.

— Я личная охрана.

— Документы.

Владимир показал пластиковую карту из внутреннего кармана пиджака. Медик глянул, кивнул, отступил.

— Идите.

Он пошёл за носилками, и я смотрел ему в спину, и в этой спине было что-то такое, чего я не видел раньше, — какая-то особая напряжённая прямота, напряжённая не армейской выправкой, а внутренней болью, которую он не показывал ни лицом, ни голосом, но которая сейчас выдавалась сведёнными лопатками и тем, как он на ходу сжимал и разжимал правый кулак.

Носилки прошли по коридору, через зал, через двери ресторана. Я слышал, как тяжёлая входная дверь открылась и закрылась, как Максима задвинули в скорую, как лязгнули фиксаторы, как захлопнулись задние дверцы. Сирена ушла на ноту выше, машина тронулась, звук покатился по улице и стал удаляться, и через минуту его не стало.

Я остался стоять посреди кабинета.

Стекло хрустело под ногами. Кровь подсыхала на моих ладонях, корка трескалась на сгибах пальцев. На полу темнел широкий неровный овал — там, где лежал Максим, — и в этот овал натекли мелкие лужицы из-под куртки Жени, которую медики в спешке выдернули и оставили, и куртка эта, хорошая итальянская куртка, лежала смятым тёмным комом у стены.

Женя стоял у двери. Лицо белое, серые губы, на щеке — мазок. Молчал.

— Жив, — сказал я ему. Не уверенный сам.

Он кивнул.

И в этот момент в коридоре раздались шаги — другие, тяжёлые, ровные, в ногу. Жандармерия.

Их было четверо. Старший впереди, трое за ним. Все в тёмно-синих мундирах с серебряными значками двуглавого орла на груди — имперская жандармерия, не муниципальная полиция, ведомство, занимающееся преступлениями против высшей знати, и ничем другим. Старший — невысокий, плотный, лет сорока, с седеющими висками, гладко выбритым квадратным лицом, спокойным взглядом профессионала, сделавшего этот вход в десятый раз за месяц.

Он переступил порог, остановился, обвёл кабинет глазами за две секунды — пол, кровь, разбитое окно, я с красными ладонями, Женя у двери, стеклянная крошка повсюду — и зафиксировал всё.

— Господа. Имперская жандармерия. Ротмистр Левашов. Прошу всех остаться на местах.

Голос ровный, без эмоций, без угрозы. Профессиональная сухость.

— Стрелявший?

— Через окно, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим, низким, хриплым. — Из парка. Магический выстрел, бронированное стекло вынесено целиком, дистанция от ста метров и больше, угол сверху.

Он чуть приподнял брови — единственное движение лица — и кивнул. Глянул на разбитое окно, прикинул траекторию по линии моего объяснения, отметил для себя.

— Вы — Крайонов. Свидетель — княжич Решетников. Третий — личная охрана пострадавшего, в составе скорой. Раненый — наследник графа Драгомирова. Покушение на представителя высшего сословия. Процессуальная необходимость — изоляция всех находившихся в помещении на момент происшествия и оформление свидетельских показаний с экспертизой одежды и предметов. Это не арест, господа. Это процедура.

— Я понял.

— Прошу проследовать с моими людьми. Отдельно.

Слово «отдельно» он произнёс ровно, без нажима, но я услышал в нём то, что должен был услышать. Стандартная техника разделения свидетелей до перекрёстного допроса, чтобы версии не успели согласоваться. Ту самую технику, которую я сам использовал десятки раз в той жизни, и от использования которой по отношению ко мне у меня дёрнулось что-то под рёбрами — не страх, не возмущение, а скорее профессиональное узнавание.

Один из жандармов подошёл ко мне. Молодой, голубоглазый, лицо ещё мягкое, не успевшее загрубеть от профессии.

— Господин Крайонов. Прошу.

— Можно вымыть руки?

— В участке. На коже улики, сейчас нельзя.

Я кивнул. Поднял глаза, поймал взгляд Жени через комнату. Он смотрел на меня поверх плеча второго жандарма, который уже стоял рядом с ним, и кивнул мне коротко и твёрдо, передавая собой, что держится, что в порядке, что встретимся.

Нас вывели.

Через коридор, через зал. Зал был пустой. Гости ушли — или их вывели, или развели по дальним помещениям ресторана, чтобы они не пересекались с нами и не видели лишнего. Скатерти на местах, орхидеи в низких вазах на местах, недопитые чашки кофе на местах, остывающие тосты на тарелках. Сцена, остановленная на середине кадра. Только людей не было, и от этого зал казался декорацией, которую забыли разобрать после съёмок.

У выхода — стеклянная дверь, та самая, через которую меня сегодня утром не пускал фейсер с экшн-камерой. Сейчас фейсера не было. У двери стояли два жандарма, по одному с каждой стороны, и пропускали нас наружу, не глядя.

У подъездной зоны стояли три машины с синими мигалками. Мигалки крутились бесшумно, отражались в стеклянных панелях здания тысячей мелких бликов, дробились по плитке, ложились на капоты припаркованных рядом «Мерседеса» Максима и серого внедорожника охраны. Утро уже не было ранним — солнце поднялось выше, туман сошёл с газона, и стриженые можжевеловые кусты стояли мокрые, тёмно-зелёные, с каплями на иголках.

Меня подвели к первой машине. Жандарм открыл заднюю дверь — серый пластиковый салон, металлическая сетка между передними и задними сиденьями, ручки внутренние отсутствуют.

— Садитесь, пожалуйста.

Я сел. Дверь захлопнулась за мной — глухо, плотно, с тем характерным фиксирующим звуком, который ни с чем не спутаешь, потому что у этого звука есть особенное, подвальное эхо, идущее по позвоночнику снизу вверх. Сетка прямо перед лицом. Запах — перегар утренней смены, дезинфекция, чужая кожа, синтетический ароматизатор «океан» из освежителя у зеркала.

Через стекло я видел, как Женю усаживают в третью машину, ту, что стояла дальше. Раздельно. Меня — в первую, Женю — во вторую. Между нашими машинами оставили достаточно свободного пространства, чтобы из одной машины не было видно лица человека в другой.

Я отметил это.

Машина тронулась. Подольск за окном пошёл назад — двухэтажки, аптека на углу, остановка с треснувшим стеклом и выцветшей рекламой зубной пасты, та же бабушка с сумкой на колёсиках, что и утром, или другая, очень похожая. Жизнь снаружи продолжалась в своём обычном ритме, и ей по-прежнему не было никакого дела ни до ресторана, ни до меня, ни до графского наследника, лежащего сейчас в скорой с круглой раной в груди и моими отпечатками крови на разорванной белой футболке.

Я смотрел на свои руки.

Кровь на ладонях. Кровь под ногтями. Манжеты белой рубашки тёмно-красные от запястья до локтя, насквозь. Брюки на коленях — в чёрных подсохших пятнах. На бедре — мелкие порезы от стеклянной крошки, ткань влажная, прилипла к коже. На правом запястье — узкая царапина с натёкшим валиком крови по краю.

И только сейчас, когда машина шла по тихой подольской улице с синей мигалкой на крыше, и ничего от меня не требовалось, и руки мои лежали на коленях красными ладонями вверх, и сетка перед лицом отделяла меня от мира тонкой металлической решёткой, — только сейчас мысль, которую я отложил в дальний ящик головы пять минут назад, поднялась оттуда сама собой и встала передо мной во весь рост.

Максим за секунду до выстрела поворачивался ко мне.

Он стоял у окна, повернулся, и в эту секунду в него попали. Если бы он повернулся на полсекунды раньше — стрелок ждал бы ещё. Если бы повернулся на секунду позже — стрелок ждал бы ещё. Он попал ровно в ту секунду, в которую Максим открылся. И до этой секунды Максим стоял спиной к окну, и стрелок видел его спину, и не стрелял. Стрелок видел спину Максима и ждал, пока Максим не повернётся.

Зачем ждал?

Стрелок такого уровня не ждёт ради красивой мизансцены. Стрелок такого уровня не ждёт ради того, чтобы попасть в грудь, а не в спину. Стрелок такого уровня ждёт по одной причине — он смотрит в прицел и хочет увидеть лицо. Хочет убедиться, что бьёт по тому, по кому должен. То есть он не был уверен, что Максим — его цель.

Я сидел за столом напротив Максима. Через стекло, со ста метров, через тонировку, две человеческих фигуры в полутёмном кабинете. Один сидит, другой стоит. Один в белой футболке, другой в белой рубашке и серой куртке. Со ста метров, через тонировку, силуэты.

Стрелок ждал, пока цель повернётся, чтобы видеть лицо.

И повернулся не я.

Повернулся Максим.

Машина свернула на улицу, ведущую к зданию жандармерии, и я опустил голову, и закрыл глаза, и эта мысль осела во мне глубоко, и легла рядом со всем остальным, что я уже носил в себе после арены, и ещё не нашёл, куда складывать, и от чего тяжелее становилось каждое утро. Мысль легла, и я почувствовал, как у меня дрогнул угол рта — не от страха и не от облегчения, а от того особого холодного понимания, которое бывает у человека, узнавшего, что он только что должен был умереть, и не умер, и ещё не успел решить, что с этим знанием делать.

Машина остановилась. Раздался лязг ворот.

Подольский отдел жандармерии — двухэтажное здание серого камня, имперский герб над входом, литая решётка на окнах первого этажа, внутренний двор за высокими металлическими воротами. Машина въехала во двор, ворота закрылись за нами тяжёлым лязгом, отдавшимся в груди.

Меня вывели.

Двор асфальтовый, мокрый, с лужами, по которым прошли свежие следы шин — здесь только что въехала ещё одна машина, может быть, та, в которой везли Женю. Дверь в торце здания — служебный вход, без вывески. Ступени вниз — три, четыре, пять. Лампа над дверью жёлтая, тусклая, в оплётке проволочной сетки.

Внутри — коридор. Свет ламп дневной, белый, равнодушный к тому, кого по этому коридору ведут. Стены крашены до пояса в тёмно-зелёный, выше — кремовый, с лёгкой шероховатостью штукатурки.

Дежурный за стеклом — пожилой жандарм в очках, сухой, с пергаментной кожей. Принял у моего конвоира бумаги, расписался, не поднимая на меня глаз. Меня провели дальше, по коридору, мимо нумерованных дверей.

Я обернулся на ходу.

Метрах в десяти позади, между двумя жандармами, шёл Женя. Лицо собранное, спина прямая, руки сложены спереди, мазок крови на щеке он, кажется, успел стереть рукавом — остался едва заметный коричневый след, тянущийся к скуле. Поймал мой взгляд. Кивнул.

Нас разводили по коридору в разные стороны. Меня свернули в первую дверь справа. Женю провели мимо, дальше, в глубину здания.

Жандарм открыл мне дверь.

Камера. Свидетельская, не следственная — отличается размером и отсутствием решётки на окне. Окна в этой не было вовсе. Бетонный куб метра три на два. Скамья у дальней стены — крашеная синим, потёртая до металла на углах. Столик — маленький, привинчен к полу. Лампа дневного света на потолке за решёткой, мигающая на одну долю секунды чаще, чем должна, отчего по комнате бегали едва заметные пульсирующие тени. В углу под потолком — камера наблюдения, чёрная, с красным огоньком записи.

— Прошу.

Я вошёл.

— Телефон, ремень, шнурки, часы.

Снял всё. Телефон, кожаный ремень, шнурки из ботинок, часы. Сложил на стол. Жандарм собрал в прозрачный пакет с зип-замком, написал маркером моё имя по верхнему углу, не глядя на меня.

— Воду через десять минут. Туалет по требованию. Ожидайте, к вам подойдут.

— Сколько?

— Не могу сказать.

Вышел.

Дверь закрылась за ним глухо, тяжело, с тем характерным двойным щелчком замка, который ни с чем не спутаешь, потому что после первого щелчка замок ещё можно было бы провернуть обратно, а после второго — уже нет.

Я остался один.

Подошёл к скамье. Сел. Спина к холодной шершавой стене. Через рубашку — две прохладные точки, в которых стена касалась лопаток. Поднял ладони и снова посмотрел на них — кровь Максима подсохла, превратилась в коричневые корки, трескалась на сгибах пальцев, скапливалась чёрными дугами под ногтями.

Лампа над головой моргнула. Загудела на полтона ниже. Выровнялась.

Я закрыл глаза, и в темноте под веками передо мной встал кадр, который я отложил в дальний ящик и который теперь возвращался ко мне свободным временем, — Максим у окна, развёрнутый на четверть, удивлённое лицо, чёрный принт на белой ткани, тёмное пятно размером с монету, растущее на глазах, и за его спиной — серая улица, голые ветки, далёкий мужчина с собакой, и ничего, что бы выдало присутствие того, кто сейчас, в эту минуту, уходил по этой же улице с амулетом в кармане или винтовкой в чехле, унося с собой ответ на вопрос, в кого именно он собирался стрелять.

Кто был настоящей жертвой? Я или Максим?