Война и время года ходят рука об руку. В мои времена с сезонностью в некоторой степени научились бороться и даже использовать, но в эти выходить из дома по осени будет только самоубийца — зима догонит, ударит в спину, заставит голодать и замерзать контингент, и по весне домой вернется не доблестное войско, а жалкая кучка неудачников-голодранцев.

Плохо выходить и весной — ранне-средней, потому что и у нас, и у врага основа войска — феодальная, а значит нужно сначала закончить посевную. Нам-то попроще, регулярных войск куча, и мы в целом могли бы кампанию начать еще в прошлом году, но во-первых Иван Васильевич у нас джентльмен, и дает «заблудшим варварским правителям» выбирать длительность подготовки и год начала кампании. Отчасти — для того, чтобы их поражение выглядело как можно ярче, а простора для оправданий оставалось как можно меньше — как прививка от дальнейшей агрессии.

Вот так и получилось, что война будет в нынешнем, 1575-м, году. Мы готовы как никогда, а врагу пришлось готовиться в весьма неприятной атмосфере экономического кризиса, сдобренной легким флером гражданских войн по всему континенту — во время выстраивания единого экономического контура, уважаемым людям пришлось задавить многих менее уважаемых. Сейчас в Европе как будто спокойно, потому что весь накопленный системой пар нынче собирается пролиться на Русь, но иллюзий, полагаю, никто не питает: если кампания пойдет не по плану, Европа снова с огромной охотой вспыхнет.

Сакральность грядущего противостояния и ментальность правителей привели к неизбежному формату: одно большое генеральное сражение на границах СРИ и бывшей Речи Посполитой. Видит Бог — я такому рад настолько, что хоть пляши. Не придется отстраивать «стратегическую глубину», по которой с огнем и мечом пройдется противник. Не придется ползать по карте мира от ключевой точки до следующей.

— Месячишко туда, недельку в худшем случае на сражение, а домой я приеду раньше, вперед обоза, — делился я мыслями с Софией вечером перед торжественным выходом армии из Москвы.

— К урожаю, даст Бог, вернешься, — перекрестилась она и попросила. — Привези Ураза домой, любимый.

Ближе к месту действия встретимся, ему Черниговский контингент туда вести.

— Попробую, — честно ответил я. — Мне бы тут его голова ох как пригодилась. Но подумай — мальчик вырос, мальчик правит большим, богатым, интересным городом. Там он — воевода, а здесь?

— А здесь — любимый сын, — буркнула Софья.

— Хуже зубной боли, — признался я. — Таких мозгов на Руси раз-два и обчелся, а он настолько простой ерундой занимается. Растеряет на такой работе все, что нами вложено.

— Лишь бы саму голову не утерял, прости, Господи.

Перекрестились.

* * *

Государь покидал Москву с высоко поднятой головой, уверенный в успехе, а я вспоминал польскую кампанию. Тогда за нашими спинами оставалось бесконечное море строек, а теперь — остается город, в котором жить и в XX веке было бы нестыдно. Ну, в начале XX века, но разве прыгнуть через четыре столетия — плохой результат?

Мы ехали по Благовещенскому проспекту. Победу над «природной», радиальной застройкой я считаю одним из главных своих достижений. Нормальные, стремящиеся к квадратной форме кварталы. Застройка двух-, максимум — трехэтажная. Зеленые дворы и немножко земли вокруг дома — типа полисадник — представляют собой огороды. Куры с гусями пасутся — Москва «большой деревней» твердо намерена оставаться еще минимум на век. Это в «городских», фабричных кварталах, а про частный сектор говорить нечего: он вне времени и пространства, и дворик с избой, огородиком, баней и сараями никуда не денется еще очень-очень долго.

Мы миновали широкий, капитальный железобетонный мост через Москву-реку. Реки — это большая проблема, потому что от наводнений некоторые части столицы и окружающих территорий терпят регулярно. Нынче терпят меньше.

Много лет работали. Сначала спрямляли, расчищали и углубляли русло (мой археологический музей в процессе мощно обогатился находками), одновременно выкапывая водохранилища выше по течению. Дальше — дамбы со шлюзами для регулировки уровня воды. Процесс не закончен, но результат уже очень даже неплох. Вторая большая проблема — Неглинка, которую нынче загнали и продолжают загонять в большой, с запасом построенный, коллектор.

Москву-реку с Неглинкой укрощало государство, а за Яузу отвечал я — раз мимо Мытищ течет, значит моя проблема. Я не спорил и платил за те же в целом меры: углубление, спрямление, расширение, очистка. С очисткой плохо — мои Мытищи немало всякого нехорошего в реку сливали, сливают и будут сливать — очистные сооружения пока в стадии разработки, потому что технология сложная, а концентрировать на ней силы я не могу: к долбаной войне готовиться нужно.

Как обычно, вперед нас уже вышла основная часть войска и обоз. Последний местами получился удивительным: «черепаха» до границы с Европой не доедет, приходится везти их на колоссальных телегах-платформах, запрягая в нее десяток лошадей. Обоз таким образом замедляется еще сильнее обычного, и «черепашья» часть сильно зависит от дорог. До смешного местами доходит — лошадки медленно и печально тянут за собой высокотехнологичное чудо, а перед ними мужики застилают дорогу деревянными щитами.

А где-то там, на Западе, меня больно бьют по карману хреновы партнеры. Идя ва-банк и клеймя меня «Антихристом», монархи могут себе позволить не стесняться, опускаясь до откровенного грабежа. Физически — везет мой корабль или караван серебро, а его раз — и забирают как «нечистое». Дальше идет отмывка — не юридическая, а религиозная: католический поп над сундуками молитвы читает. Все, можно распихивать по карманам. Работает не только на деньги, а на всю номенклатуру товаров и даже собственность. Нету конторки в Антверпене у меня теперь, нету ряда логистических компаний и нету всего того, что должники отписали ради покрытия долгов. Грандиознейшее ограбление частного лица в истории человечества!

Ниче, накажем.

* * *

В Смоленске мы остановились отдохнуть и подождать обоз с «черепахами» и артиллерией. Теплый летний вечер щекотал ноздри запахами теплых деревьев, камня, земли и выпечки, которая щедрым потоком с лотков уходила в желудки жителей города и окрестностей. Прибытие Государя — автоматический праздник и хорошая касса для предприимчивых людей.

Я в сферу культуры лез ограниченно, через систему образования и книгопечатанье, но это не могло не принести общего живительного пинка культуре в целом. Сейчас мы находимся в театре, построенном купцом Ефремовым, подвижником и владельцем местной типографии. Большой умница, и вокруг своего театра смог выстроить небольшую, но толковую экосистему. Актеры в основном из бывших скоморохов, отношение к ним традиционно то еще, декорации примитивны, актерская игра специфическая — совсем не то, что показывают в московском Большом Театре, где профессионалы (в основном зарубежные) исполняют античные трагедии и комедии в аутентичных масках.

Тем не менее, детище купца Ефремова мне нравится больше, потому что там, в Москве — атрибут Рима, а здесь — энтузиазм и душа. Спектакль самый что ни на есть уместный — «Ледовое побоище. Сказание о благоверном князе Александре Невском». Сочинил местный дьяк Федор Пустосвятов.

Пьеса началась с того, что на сцену вышел седобородый гусляр. Борода пришита к шапке, волосы хорошенько посыпали мелом, имитируя седину. Руки дрожат — в зале Государь и «управленческий пакет» Руси в виде партии элитариев. Волнение не помешало гусляру провести по струнам, заиграть мелодию и густым басом протяжно возвестить:

— Слушайте, люди добрые, сказание о земле Русской, о вере Православной, о князе благоверном Александре Ярославиче, и о псах-рыцарях, что пришли на Русь с мечом, крестом чужим да гордынею лютой! Но прежде — помолимся за Государя Всея Руси!

Зал под руководством сидевшего в первом ряду смоленского протопопа затянул молитву. Я охотно подхватил. Молился и Иван Васильевич — полагаю, не за себя, а в ответ.

Молитва закончилась, начался спектакль. Три больших, расписных деревянных щита изображали городские стены. На среднем плане — дощатая будка, которая изображала княжеский дом. Иконка с правом дальнем углу сцены — не декорация, а чтобы Господь тоже на такую занятную самодеятельность посмотрел.

— Новгород! — представил декорации гусляр.

На середину сцены вышел высокий, красивый и плечистый молодой актер — собственно князь Александр. Недостаток школы чувствовался — он широко расставлял ноги, часть реплик произносил в ползала или вообще выговаривал их заднему плану, а руку при обращении к народу поднимал так, будто собирался смахнуть пыль с потолка. Но! Силищей и харизмой от «князя» разило мощно, и недостатки исполнения перекрывали с лихвой.

— Не в силе Бог, а в правде! — выдал он.

Зал одобрительно зарокотал, Государь немного улыбнулся.

На сцене появились немцы, вызвавшие усмешки у наших иностранных гостей. Псы-рыцари явились в белых плащах с кривыми черными крестами, в картонных квадратных шлемах с рогами и деревянными мечами.

Главный немец говорил на чудовищной смеси русского с «немецким» акцентом и актерским представлением о латыни.

— Мы есмь рыцарен! Мы принесен вам вера правилен! Земля вашен будет нашен, мужик вашен будет битен, а баба вашен будет плакен!

Зал сперва замер, а потом взорвался хохотом. Я не отставал. Государь что-то шепнул синьору Спиноле и рассмеялся так, как смеется хорошему подколу.

Немцы на сцене тем временем принялись творить злодейства. Отняли у «бедной вдовицы» мешок с мукой. Толкнули «старца». Попытались утащить за руку «девицу», которую играл лопоухий парень лет семнадцати, но зал все равно возмущенно загудел. Потом главный немец, широко расставив ноги, обратился к зрителям:

— Не будет вам князь помощен! Не будет вам Бог спасен!

И громко так, зловеще рассмеялся, пока за его спиной «рыцарь» доставал из-под лавки спрятанную «старухой» курицу.

На сцену вернулся Александр. Не один — с дружиной, новгородцами, простым людом. Тут Пустосвятов, надо отдать ему должное, сработал грамотно: князь не сам всех спасал, а поднимал народ на битву с католиками.

— Кто за землю Русскую? — спросил Александр.

— Мы! — ответили актеры.

— Кто за веру Православную?

— Мы!

— Кто супротив гордыни латинской?

Изданному актерами «мы» вторил зал.

Битва была эпичной — лед изображали белые полотнища, которые мальчишки из-за кулис дергали веревками, создавая волны. Получалось так себе, народ движущимися декорациями впечатлился. Русские бежали по «льду», немцы топали им навстречу. Два барабана пытались изобразить грозный бой, дудка периодически срывалась в визг. Мечи стучали о щиты. Один немец, увлекшись, споткнулся о край полотнища и с грохотом рухнул, чем вызвал новый взрыв хохота.

В кульминации Александр с главным немцем сошлись один на один. Немец орал про дикую Русь, меч, власть и «истинную веру». Александр отвечал короче и сильно лучше:

— Вера не в железе твоем, пес. Вера в сердце.

Потом лед «треснул». Треск изображали листами железа за сценой. Получилось неожиданно хорошо. Белые полотнища резко разошлись, немцы с воплями попадали в образовавшуюся щель, где их, судя по звукам, принялись быстро и деловито уносить за кулисы. Главный немец тонул дольше всех, трагически хватаясь за край сцены и крича:

— Мой Бог меня спасаен!!!

Под злорадный смех зала он «утонул», как бы показав бессилие собственного Бога. На сцене остались Александр, гусляр и народ. Гусляр снова ударил по струнам и запел:

— Не всякий крест ко спасению ведет, не всякое слово о Боге от Бога исходит. Где гордыня, там погибель. Где правда, там Русь стоит.

Простенько, лубочно, но в самое сердце — зал встал на ноги и разразился овациями.