И как же мне до тебя добраться-то, Дарья Осиповна? В том смысле, что достучаться до глубин души, пробудить совесть.

Нет, не стану лгать. Пробуждать совесть, достукиваться до глубины души – это не ко мне, даже не к батюшке. Это бабульке к себе. Моя задача скромнее – «расколоть» старую раскольницу, убедить ее, что нужно дать признательные показания. И не для того, чтобы она схватилась за сердце и принялась громко стенать, а только для того, чтобы раскрыть дело и с чистой совестью (опять я о совести!) передать его в суд.

– Я, Дарья Осиповна, не стану говорить, что Тимофей признался не просто в убийстве, а в отцеубийстве. Я не священник, а следователь. Но за умышленное убийство по законам Российской империи положена бессрочная каторга. Я знаю, что мужа убили вы, а на каторгу отправится ваш сын. Где справедливость?

– Паисий ночью с лесенки упал, убился, – стояла на своем раскольница. – А коли Тимошке признаться вздумалось – судьба у него такая. За грехи родителей дети страдать должны.

– Простите, а в чем же его грех? – сделал я недоуменное лицо. – С ваших слов, супруг ваш и батюшка вашего сына погиб случайно. Сами вы невинны, аки агнец, за что же Тимофею страдать? Добро, если бы вы были убийцей… Что-то не стыкуются ваши слова. Или вы покойного супруга в чем-то обвиняете? Паисий в чем-то согрешил?

– Не мне судить – согрешил ли он, нет ли, – сурово ответила Дарья Осиповна. – Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Не мое дело мужа покойного осуждать.

Я эти цитаты из Библии сам знаю, в моем мире их любят цитировать и там, где надо, и там, где не надо. При желании в Библии можно что угодно отыскать.

А как бы мне не взорваться и не начать орать на бедную женщину? Еще чуть-чуть, сам начну сомневаться в том, что она убийца.

Ладно, попытаюсь поразмышлять вслух.

– Дарья Осиповна, очень похвально, что вы человек верующий и знающий. Но вы мне сказали, что жизненного опыта у меня мало. Не в этих словах, разумеется, но близко. Но кое в чем моего опыта даже на вас хватит. Верите? Вот и ладно. А теперь давайте рассуждать. Готовы?

Раскольница посмотрела на меня и кивнула. Уже хорошо.

– Что мы имеем в настоящий момент? – начал я рассуждения. – А мы имеем труп вашего супруга. Вы можете сколь угодно говорить, что Паисий упал и убился, но доктор сказал иное. Он еще и бумагу составит, с печатями. – (И чего это я про бумагу с печатями?) – Как вы считаете, кому поверят судьи? Женщине, которую подозревают в совершении преступления, или ученому человеку? И бумаге с печатью? Только, ради бога, не цитируйте Священное Писание.

Вдова молчала. Я опасался, что она, чисто из упрямства, опять заладит: муж сам упал и убился, но женщина рассудительно сказала:

– Ученому человеку, конечно же, больше поверят, чем мне, бабе неграмотной, да еще и древлеправославной веры.

– Вы бы лишку-то на себя не наговаривали, – улыбнулся я. – Вон, как вы в Писании разбираетесь. Другое дело, что ваше упрямство никого до добра не доведет. Я знаю, что мужа убили вы. Не признаетесь – так и ладно, бог с вами. Тимофей признался в убийстве, но мы уже установили, что преступления он не совершал. А вам за убийство мужа лет восемь дадут, да еще за упорство добавят. А сынок года два получит за то, что попытался следствие ввести в заблуждение. Скажите правду. Ведь ее, как известно, говорить куда полезнее, чем лгать. За правду-то вы не восемь, а лет пять получите, а Тимка – тот вообще ничего не получит. Парень мать пытался спасти – святое дело.

– Я свое слово сказала, больше ничего не скажу.

– Что ж, тогда сделаем перерыв, – решил я. – Посидите немного, подумаете. – Повысив голос, позвал: – Ваше высокоблагородие! Будьте добры – отрядите кого-нибудь в конвоиры.

В дверях появились Абрютин и Фрол.

– Куда ее? – поинтересовался исправник. Предложил: – Может, Тимофея в холодный чулан отвести, а бабу – в теплый?

– А пусть они вместе сидят, – решил я. – Сговориться они уже сговорились, раздельно сажать смысла нет. Пусть посидят и подумают над своим поведением.

Знаю, что неправильно поступаю, но вдруг мать с сыном посидят да и надумают-таки сделать признание?

Утром, позавтракав опостылевшей кашей, я отправился в дом покойного Ларионова. Исправник остался чертить план сеней, да он мне не слишком-то и нужен. Взял с собой пару городовых – Егорушкина (чтобы опять по девкам не убежал, а дело делал) и Смирнова. Еще в качестве представителя местной власти и понятого прихватил старшину Тузова.

От Пачи до Замошья идти не очень и далеко – версты две, но лучше ехать на санях. Несолидно, чтобы власть по сугробам шлепала. И снега как раз намело.

Надеюсь, мы не слишком рано? Кажется, у Ларионовых три коровы? Успела хозяйка их выдоить или нет?

Замошье – деревушка небольшая, домов семь, зато дома высоченные. Я бы их даже назвал двухэтажными, но то, что мне кажется первым этажом, это подклеть. И в окнах стекла вставлены. Не бедствуют староверы!

– Агафья, открывай! – заголосил староста, принимаясь стучать в небольшую дверь.

– И кого там несет? – откликнулся из-за двери приятный женский голос.

– Не узнала, что ли? – окрысился старшина.

– Узнать-то узнала, а с чего я тебе открывать должна? Муж у меня под арестом в твоем доме сидит, свекровь тоже.

Я решил, что и мне следует присоединиться к уговорам:

– Госпожа Ларионова, будьте добры, пустите к себе добрых людей! А если не впустите, то они выломают дверь.

За дверью наступила тишина. Видимо, супруга арестованного Тимофея осмысливала услышанное. Не знаю, что на нее больше подействовало, но дверь нам открыли. Правда, внутрь впускать не пожелали. Агафья – молодая миловидная женщина, которую портили черный платок и черная же кофта, стояла в дверях.

– Приветствую вас, – прикоснулся я к меховой шапке. – Рад вам сообщить, что моя фамилия Чернавский. Я судебный следователь и мне нужно вас допросить. А теперь скажите: вы нас впустите, и мы станем разговаривать внутри дома или мне вас сразу арестовать и отвезти в каталажку?

Надеюсь, рядом с полицейскими в форменных шинелях моя меховая шуба выглядела представительно? А я еще ее и распахнул, чтобы были заметны позолоченные пуговицы мундира.

– Куда? – растерялась женщина.

– В тюрьму, дура, – подсказал волостной старшина.

– В какую такую тюрьму? – растерялась женщина.

Воспользовавшись растерянностью женщины, я слегка отстранил хозяйку и шагнул внутрь. Ухватив под локоть Агафью, начал подниматься наверх, популярно объясняя:

– Тюрьма, уважаемая Агафья, это такое специальное заведение, в котором содержатся люди, нарушившие закон. Убийцы там всякие и разные, а еще воры. Бывает, что и такие люди попадают, которые следователю врут. Но вы же не из таких, верно?

Пока поднимались на мост, деливший дом на две части, отметил, что лестница и на самом деле крутая. Если сверху упасть по пьяни, то можно и шею свернуть. Но Паисий не падал, его столкнули.

В сенях благодаря окну – тоже, надо сказать, застекленному – довольно светло. Слева дверь, ведущая в избу, справа – еще одна лестница, на три ступеньки, за ней дверца, ведущая на поветь. А еще лежат какие-то хозяйственные инструменты, да ступа, из которой торчит рукоять пестика. Нет, это не пестик, а целый пест. Что со ступой-то делают? Баба-яга на ней (или все-таки в ней?) летает, но чаще всего что-то толкут.

Видимо, пока мы поднимались, Агафья созрела для ответа.

– А я ничего не нарушала. Не украла и не убила. Да и как в тюрьму? А как же коровы мои? Кто же их доить-то станет?

Стараясь оставаться серьезным, важно изрек:

– Коров, уважаемая Агафья, в тюрьму не примут. А кто их доить станет – не моя забота. – Заведя руку за спину, на всякий случай, показал городовым кулак, чтобы не вздумали ржать. – А вот с вами вопрос неясен. Может, в тюрьму пойдете, а может, и нет. Кстати, ваша свекровь велела нам эту штуку отдать…

– Какую штуку?

– Вон ту, которой она вашего свекра убила, – кивнул я в сторону окна, под которым и лежала всякая всячина.

Брякнул-то совершенно наугад и чуть не ошалел, когда женщина недовольно отозвалась:

– Так чего отдавать-то? Сами берите.

– Нет уж, – покачал я головой, стараясь сдержать улыбку, – вы ее должны мне передать из рук, так сказать, в руки. Свекровь так велела… А мужа-то на свободе хотите увидеть?

Агафья подошла к ступе, вытащила из нее пест и подала мне:

– Раз из рук в руки – тогда берите.

Ну, елки-палки! Оказывается, все так просто! Орудие убийства – тяжелый и длинный пест, которым толкут какую-то крупу. Или зерно? А кто толчет? Толчет женщина, значит, и сила у нее имеется, и глазомер неплохой. Вишь, как старая раскольница мужу между глаз засветила, словно опытный солдат. Я даже вспомнил, как треснул поленом кузнеца. Нет, у меня так ловко не получилось!

Стараясь выглядеть совершенно спокойным, взял пест, осмотрел его. Вроде на той части, которой стучат, что-то похожее на запекшуюся кровь? Но не рассмотреть толком. Деловито спросил:

– Помыли его?

– Нет, – покачала головой женщина. – Чего его мыть-то? Сжечь его надо, да Тимоше сказать, чтобы новый вырубил, а лучше – и ступу поменять, но замешкались, а потом забыли.

– Тогда ладно, – хмыкнул я, передавая пест Смирнову. – Держи, унтер, орудие преступления, головой отвечаешь.

– Так точно, ваше благородие, – слегка ошалело отозвался тот, принимая деревяшку.

Ошалеешь тут. Да мы все ошалели.

– Пойдем, Агафья… – не знаю, как вас по отчеству, – в избу, бумаги станем писать, – кивнул я на левую дверь. Приказал полицейским и старшине: – А вы в сенях посидите, покурите пока. Свечка-то в избе есть?

– Токмо лучина, – отозвалась Агафья.

Ладно, посмотрим, какое количество ватт дает лучина. Не за свечками же парней посылать?

В избе отчего-то чувствовался запах дыма. Ух ты, оказывается, в большом и богатом доме печка по-черному. Хорошо, что хозяйка ее уже протопила, иначе клубы дыма стелились бы по всей избе. А ведь я впервые увидел такую печь, хотя бывал в деревнях, захаживал в разные дома – и бедные, и богатые. Может, особенность раскольников?

В красном углу образ Иисуса Христа, на который я не задумываясь перекрестился. И то, что здесь нужно именовать Спасителя Исусом, а благословляет он двумя перстами, меня не смутило.

Устроившись на лавке за столом, я разложил свою походную «канцелярию».

– Хозяюшка, ты мне лучинку зажечь обещала, – попросил я, переходя на ты. Подумалось, что на ты будет легче устанавливать доверительные отношения.

Агафья вытащила из угла небольшую скамейку, у которой вместо сиденья было корыто, а еще в нее какая-то железяка была вбита, вроде вилки, нащепала лучины, быстренько зажгла одну и укрепила между зубьями. Ну да, это и есть светец. В музее видел, но здесь пока не доводилось. Неужели старообрядцам вера не позволяет пользоваться свечами? Не слышал про такое. Ну да ладно, более-менее светло.

– Значит, хозяюшка, будут у меня к тебе вопросы, – сказал я, готовясь делать записи. Подняв голову, обнаружил, что Агафья до сих пор стоит на ногах, кивнул. – Садись, в ногах правды нет.

Записав, что зовут ее Агафья Алексеева, по мужу Ларионова, двадцати одного года и прочее, спросил:

– Зачем же супруг твой чужую вину решил на себя взять?

– Брат приказал. Фирс теперь старший в семье, его слушать надо. Да и куда годится, если старуху на каторгу отправят?

Тоже правильно. Старую мать, да на каторгу? Сына понять можно. Хотя сильно сомневаюсь, что старую раскольницу суд приговорит к каторжным работам.

– А что с тобой будет, если Тимофей на каторгу пойдет?

– Бог даст – не пропаду. А как малыша рожу, подрастет малость – я вслед за Тимошей пойду.

Ух ты, да она же беременная! Как это я сразу не заметил? Видимо, из-за широкой юбки и кофты.

– Так вот что хочу вам сказать, – опять перешел я на вы. – Супруг ваш решил вину матери на себя взять. Похвально, конечно, что у Дарьи Осиповны такой любящий сын растет, но правду-то мы все равно узнали.

Правда-то окончательно выяснилась здесь и сейчас, когда невестка мне пест вручила. Невестка, при всей ее любви к свекрови, не родная кровь. Все равно в данном случае она «слабое звено». Уверен на сто процентов – не Агафья, так кто-то другой из членов семьи, которые не кровные родственники, рассказали бы мне правду.

Но зачем Агафье об этом знать? Еще, не дай бог, переживать начнет, а беременным это вредно.

– Тимошу… Тимофея, в тюрьму посадят? – осторожно поинтересовалась Агафья.

– Врать не стану – я бы его посадил, – ответил я честно. – Ненадолго, недельки на две. Но еще лучше – выпорол бы, как сидорову козу. Чтобы он следствие в заблуждение не вводил и собой, как последний дурак, не рисковал. У него жена беременная, а он в тюрьму собрался…

От возмущения я потерял дар речи. Муж на каторгу, жена с ребеночком вслед – красота!

– Вы о ребенке подумали? А свекровь твоя, которая мужа убила да на сына свое преступление решила повесить?

– Повесить? – не поняла женщина.

– Сыну приписать то, чего он не совершал, – попытался объяснить я.

– Матушка здесь ни при чем, – принялась защищать свою свекровь Агафья. – Мужики так решили – Фирс да Тимофей. Нельзя старухе на каторгу идти, помрет она по дороге. А Тимофей молодой еще, сильный.

И дурак еще, хотел я добавить. Жене за убийство мужа дадут гораздо меньше, нежели сыну за убийство отца. А Тимофей еще сам себе копал яму, говоря о своем желании отделиться. Убийство из корыстных побуждений! Лет пятнадцать, не меньше!

Впрочем, так это или нет, не столь и важно, а мне надо «дожимать» свидетеля.

– Агафья Алексеевна, что вы можете рассказать о ссоре? Вы видели, как ваша свекровь ударила вашего свекра?

– Не видела, – покачала головой Агафья. – Ругались они сильно, потом батя матушку ударил, она упала. Он в сени выскочил, она вскочила да следом побежала. А из сеней опять крики, брань, а потом тишина. Мы в сени выскочили, а там матушка с пестом в руках, а батюшка уже внизу. Потрогали, а он мертвый.

– А вы или ваш муж пытались вмешаться, разнять?

– Когда старшие ссорятся, негоже молодым вмешиваться.

Странно, разумеется, если сын попросту стоит и смотрит, как отец бьет мать, но правдоподобно.

– Он, значит, мертвый, а вы решили, что начальству скажете, что сам убился? Да еще и по пьянке?

– Про то, что по пьянке, мы волостному старшине не говорили. Сказали только, что поскользнулся и упал. Если все сойдет, так и слава богу. Матушка по святым местам пойдет, грех отмаливать. А потом в скит уйдет, на покаяние вечное. А дознаются власти, придется Тимофею вину матери на себя взять. Я с малышом – если бог ребеночка даст – вслед за Тимошей пойду, а матушка опять-таки в скит. Не руки же на себя накладывать? А за землей да за домом Фирс присмотрит. Как вернемся с каторги – не вечно же мы там будем? – он все Тимоше возвернет.

Ну да, не вечно. Но с каторги-то еще вернуться нужно. А вот вернет ли брат землю – большой вопрос. Хотя староверы вроде бы не обманывают.

Эх, урядник Микешин, ну кто же тебя просил сочинять? Понятно, что очень правдоподобно – упал пьяный да шею сломал. Но ты сам себя перемудрил.

– И нос вы ему из теста слепили, чтобы соседи да родственники не догадались? Или все-таки догадались?

– Правду только Фирс знал, ему матушка сама рассказала. А кто еще знал ли, догадался ли – не ведаю. Ни золовки мои ничего не спрашивали, ни соседи, которые на похороны пришли. Если и догадались, то смолчали. Нос-то я батюшке хороший слепила, клейстером приклеила. Я, когда маленькая была, из глины любила лепить. А из теста – так даже и лучше. Если пристально не смотреть – ничего не заметно. Да и борода у него густая, я ее со щек на нос припустила.

Так, с этим все более-менее ясно. А теперь главное.

– А из-за чего ругались свекор со свекровью? – спросил я.

Агафья понурилась, поглядывая на меня исподлобья. Чувствуется, что стесняется объяснить причину. А ведь хочет все рассказать. Пришлось задать наводящий вопрос:

– Знаем мы, что Паисий себе кралю нашел. Верно, из-за того и ссорились? Заревновала свекровь мужа? Или из-за чего-то другого? Ну, Агафьюшка, не тяни мочало… Говори уж. Чем быстрее расскажешь, быстрее допрос закончу. И ты поскорее своего мужа увидишь.

Крестьянка совсем не по-крестьянски закусила губу, потом решилась:

– Уйти он хотел.