Перед тем как отправить городовых за Дарьей Ларионовой, решили сделать обеденный перерыв. Начальство – мы с Абрютиным и доктор – ели в «допросной», а остальной народ – в общей комнате, превращенной в спальню и столовую. Обедом занимался канцелярист Илья, а в помощь ему отрядили младшего городового Спиридона Савушкина. Правда, их забота заключалась лишь в том, чтобы притащить чугунки и горшки с едой в волостное правление. Старшина Тузов успел подсуетиться и «нарезать задачу» своим мужикам, чтобы те готовили пищу для господ. Очередь там какую-то установил или еще что – не знаю, не выяснял. Щи, разумеется, постные и каша такая, которую можно есть лишь с большой голодухи, но мы ели. К тому же, по молчаливому уговору, мы до сих пор считали, что находимся в дороге, поэтому без зазрения совести доедали сало и копченое мясо из домашних запасов.

Фрол изволил отсутствовать. Скорее всего, любвеобильный помощник пристава (с должности его не сняли) отобедает у кого-нибудь из деревенских баб. Может, у какой вдовушки (хорошо бы), а то и мужней жены (это хуже).

Только мы закончили брякать ложками, принялись за чай, как появился Фрол.

– Долго гуляешь, – с недовольством бросил Абрютин. Но потом сжалился над бывшим ефрейтором русской армии: – Иди обедать. Мы тебе щей и каши оставили, хотя ты и не заслуживаешь.

Василий Яковлевич строгий человек, но со времен военной службы твердо установил правило: подчиненных надо кормить! Это, кстати, любил повторять и мой отец. Дескать, командир может сам оставаться голодным, но бойцы обязаны быть сытыми.

– А я уже перекусил, ваше высокоблагородие, – сообщил Егорушкин.

– Опять бабы? – хмыкнул Абрютин. – Эх, Фрол…

– Так отчего сразу бабы-то? – обиделся фельдфебель. – Если Фрол – так сразу и бабы. Савелий, волостной писарь, меня обедом кормил. Я ж вместе с ним чуланы глядел, как велено было.

– Небось, у писаря жена красивая? – хмыкнул доктор, вызвав общий хохот и у нижних чинов, и у начальства.

– Ну, жена-то у него есть, Марьей зовут, только косая она на один глаз, да и старая, – не смутившись, ответил Фрол. – Савелий на ней женился, потому что приданое хорошее дали, а он в семье младший и за душой ни земли, ничего нет. Зато она интересную штуку мне рассказала про Паисия Ларионова. Не знаю, если Марья врет, так и я вру, но болтают в Паче, что у Паисия в Череповце зазноба завелась.

Вот это уже интересно. Пожалуй, если у Паисия завелась зазноба, то мы получим мотив для убийства. А я тут сижу, чаем давлюсь, вкуса почти не чувствую и голову ломаю – отчего это жена, прожив с мужем тридцать лет, решила его убить?

– А что за зазноба, не говорят? – заинтересовался я.

– Говорить-то говорят, только не знают – что за зазноба. Паисий в город масло несколько раз отвозил на продажу, вроде видели его с кем-то. Но ведь и ошибиться могут, да и соврать.

Тоже верно. Будь эта зазноба в Паче, рассмотрели бы и всё бы прознали. А в Череповце – кто-то что-то видел, кому-то рассказал, там преувеличили, и – пошла гулять сплетня. Но даже такая зацепка лучше, чем ничего.

– Еще что-нибудь болтают? – спросил я.

– Удивляются. Как это никто не заметил, что у Паисия, когда тот в гробу лежал, нос ненастоящий? Но кое-кто уверяет, что сразу понял, что дело нечистое. Только врут они все. Из Пачи на похороны раскольников никто не ходит, да и сами раскольники на православные похороны не показываются.

Ну да. А ведь живут совсем рядышком, а у каждого словно бы своя жизнь. Но опять-таки – волость-то у них одна, как они необходимые вопросы решают? Да хоть с тем же межеванием и с покосами. Там же всегда какие-то споры, проблемы. И школа в Паче имеется. Неужели дети старообрядцев занятия не посещают? Возможно, что и не ходят. Там же Закон Божий ведется. Но детей кто-то грамоте учит. Вон, Тимофей Ларионов грамотный, и протокол допроса прочитал очень внимательно, и подпись поставил.

– Василий Яковлевич, а у староверов в деревнях свои старосты есть? – поинтересовался я.

– Нет у раскольников никаких старост, – покачал головой исправник. – Говорят, вся власть от бога, а мирского начальства им не надобно. Может, у них своя власть и есть – поп, какой-нибудь избранный старец, но нам не расскажут. Пугали их в свое время, поэтому боятся лишнее рассказать и показать. Подати платят, новобранцев в армию отправляют, а большего от них никто и не требует. Власть, то есть мы с вами, даже глаза закрывает на то, что они государю-императору Александру Александровичу присягу не приносили. Да и как они ее приносить-то станут, если храмов нет? Живут – ну и пусть живут. Они нам не мешают, так и мы их не трогаем. И неприятностей от раскольников не бывает. Живут честно, своим трудом, по совести. Убийство, что нынче случилось, – исключение, а не правило.

– А как же они так живут, в отрыве от мира? – хмыкнул я.

– Ну не совсем в отрыве, – ответил Абрютин. – И со старшиной здешним общаются, и масло, как вы знаете, в город возят, и торговцев принимают. В Череповце среди купцов двоих раскольников знаю. Но в школу там или к врачам – ни-ни.

– А как же прививки? Оспопрививание?

Абрютин с доктором переглянулись и рассмеялись. Василий Яковлевич кивнул лекарю – дескать, рассказывайте вы, и Федышинский начал рассказ:

– Оспопрививание для них отметка дьявола! Года четыре назад к нам в уезд целую команду врачей напустили прививки раскольникам делать. И нас всех задействовали, и учеников из фельдшерских школ прислали, и студентов. Кое-где удавалось привить, а кое-где полиции пришлось вмешиваться – едва ли не силой заставлять. Два месяца прошло, кампания закончилась, выяснилось, что самые лучшие показатели у учеников фельдшерской школы, которые в Мусорской волости прививки делали. А там у нас и Мусора, и Аксеново, и Романово – край, так сказать, самый дикий, где сплошные деревни староверов идут. А тут какие-то фельдшерята умудрились всех поголовно привить?! Год минул, не меньше, выяснилось, что тамошние раскольники с учениками школы договорились: станут платить по пятьдесят копеек с руки, ежели им прививки делать не станут, но в учетных журналах отметочку сделают – мол, все выполнено. А нам за каждую прививку из казны по тридцать копеек платили. Неплохо заработали фельдшерята. Так что беда с прививанием[33].

Спрашивать, понесли ли наказание «оспопрививальщики» за свою «деятельность», смысла не было. Поди докажи. Это ведь придется у раскольников руки осматривать, проверять – остались или нет следы. Полиция не справится, придется солдат вызвать на подмогу. Проще плюнуть.

Нет, сколько интересного узнаёшь, попав в свое прошлое! Может, стоит потом книгу написать? Вот как с убийством разберусь, так и засяду.

– Фрол, ты молодец, что нужную информацию отыскал, – похвалил я фельдфебеля. – А тебя зачем посылали, помнишь?

– Зачем посылали? – нахмурился Егорушкин, пытаясь вспомнить задание. Вспомнив, радостно закивал: – Так точно. У писаря чулан есть, только холодный, в сенях. У остальных мужиков тоже.

Я только вздохнул. Ну где же теплые чуланы найти, если их нет? Не городские квартиры с центральным отоплением. У Тузова нашелся, так и то хорошо. А если нашей «оперативно-следственной» группе съехать из волостного правления, устроиться на квартиры к крестьянам, а сюда помещать арестантов – тоже не вариант. Нельзя фигурантов по одному делу вместе сажать. Ладно, поглядим. Если в теплой одежде, то можно и в холодный чулан посадить. Правда, надолго запирать нельзя. Придется главных подозреваемых сразу в Череповец везти, в камеру помещать. Там, по крайней мере, тепло. А самый главный подозреваемый у нас жена покойного Ларионова, у которой, как выяснилось, имелся мотив для убийства. Но это проверять нужно. Что ж, сейчас и проверим.

За подозреваемой отрядили старшего городового Смирнова. Неожиданно вместе с ним решил пойти сам Абрютин.

– Надоело в четырех стенах сидеть, – сообщил исправник. – Заодно и на мужиков гляну.

Вот ведь неугомонный. А мне отчего-то гулять по деревне не хотелось. Но на место, где совершено преступление, все равно придется идти. Но пока влом. Впрочем, если глава полиции собрался отправиться за старушкой, надо его задействовать.

– Василий Яковлевич, не окажете ли мне услугу? – с деланно небрежным видом поинтересовался я. – Оч-чень буду признателен!

– А что такое? – слегка насторожился исправник.

– Вы наверняка умеете схемы чертить?

– Учили когда-то, – пожал плечами господин исправник. – У нас ведь и топографическое дело изучалось, и картография. Положено офицерам уметь кроки́ составлять.

Значит, примерный чертеж местности правильно называть кроки́, с ударением на последний слог, а я всю жизнь считал, что кро́ки. Теперь буду знать.

– А не будет ли так любезен господин полковник составить для моего уголовного дела план лестницы, с которой навернулся наш… э-э… усопший? – попросил я исправника, специально переводя его чин в армейское звание. – У меня хоть с рисунками, хоть с чертежами – не очень… Вот здесь нужна рука профессионала.

Врал, разумеется. Схему места происшествия я бы нарисовал – не экзамен в академию художеств, это ж рабочая схема. Другое дело, что отставной офицер выполнит эту работу гораздо качественнее, чем гуманитарий. А главное – красивше. Наглядность – наше всё! А припахать ближнего своего, считающегося другом, – святое дело.

– Так я могу не схему, а настоящий чертеж сделать, – хмыкнул исправник. Деловито уточнил: – Вам точные размеры нужны или просто на глазок прикинуть?

– Хватит и на глазок, – замахал я руками. – Чай, не машину строить станем. Мне надо, чтобы суд и присяжные поняли, откуда Ларионов падал и далеко ли летел.

– Так не вопрос, – хмыкнул исправник. – Чего не сделать ради уголовного дела да для хорошего человека? Тем более что почти все сени и лестницы похожи. Схожу, прикину, потом начертаю. Мне все равно делать нечего.

– Вот и отлично, – обрадовался я. Оказывается, я еще и доброе дело сделал – господину исправнику занятие для души нашел.

Потом, для очистки совести, нужно будет сходить в дом Ларионова, лично выяснить – откуда и куда падал человек, отметить эти места на схеме. А еще бы неплохо орудие убийства поискать, хотя вроде бы это уже и поздно. Если бы я отправился на труп сразу, тогда учинил бы обыск, а теперь? Стукнуть в нос Паисия можно было чем угодно – утюгом, камнем, каким-нибудь сельскохозяйственным инструментом. Орудие преступления за десять минувших дней можно было и выкинуть, и не один раз помыть.

Но что я теряю, если попробую?

Я ждал, что ко мне приведут этакую «боярыню Морозову». Не ту, из реальной истории – молодую красавицу, а с картины Сурикова – пожилую и властную фанатичку, благословляющую народ двумя перстами, а тут… Разве что черный наряд похож.

– Вот, ваше благородие, доставил, – доложил городовой Смирнов, пропуская вперед маленькую ссохшуюся старушку. – Дарья Ларионова, жена, вдова то есть, покойного Паисия.

Кивнув Смирнову, указал подследственной на табурет.

– Садитесь, гражданочка, – сказал я, тут же прикусывая язык. Откуда это у меня вырвалось? Не иначе из какого-нибудь советского фильма про милицию. Чтобы затушевать впечатление, поспешно повторил: – Садитесь.

Кажется, никто не заметил странного слова. Ни коллеги, ни подозреваемая.

А Ларионова, прежде чем сесть, посмотрела поверх моей головы и осенила себя двуперстным крестным знамением. Куда это она смотрит? Я даже голову повернул, пытаясь понять – что же там в углу? Но там, кроме старой паутины, ничего нет. Но старушка отчего-то не торопилась садиться.

– Мне вас долго ждать? – слегка повысил я голос, придавая ему начальственный оттенок.

Ларионова продолжала стоять и креститься на пустой угол. Верно, раскольнице было плевать на недовольство начальника. А потом до меня дошло – так ведь она молится. Беззвучно, даже не шевеля губами. Придется подождать. Но все-таки дождался.

Усевшись на табурет, старуха посмотрела на меня пронизывающим взглядом. Хм… А ведь, пожалуй, что-то в ней есть от боярыни Морозовой. Именно взгляд. Кажется, имел в прошлой жизни некоторый опыт «гляделок» – и с наглыми ученицами, а особенно с их мамашами – еще более наглыми, но даже мне стало не по себе. А ведь придется сыграть. Пристально посмотрев в глаза женщине, улыбнулся. Дальше у нас состоялся поединок взглядов. Скажу откровенно – я бы его наверняка проиграл, уж очень пристальным и тяжелым оказался взгляд женщины, поэтому пришлось применить запрещенный прием – взять со стола, а потом, будто случайно, уронить ручку.

Звук был глухой, почти неслышный, но Дарья чуточку вздрогнула, моргнула. Будем считать, что ноль-ноль. Но лучше приступить к допросу. Представившись, я принялся спрашивать.

– Итак, прошу назвать себя – фамилия, имя.

– Дария дочь Осипова.

– По мужу Ларионова?

– Азм есмь, – перекрестилась женщина.

Дарья Осиповна четко ответила, что полных лет ей пятьдесят один, крестьянка деревни Замошье, а вот на вопрос о вероисповедании заявила, что не раскольница, а древлеправославной веры, и иной веры не знает. Что ж, запишу как ей угодно.

– Дарья Осиповна, что вы можете рассказать о смерти вашего мужа? – задал я первый вопрос по сути дела.

– А что говорить-то? Пошел Паисий ночью по малой нужде, споткнулся, упал с лесенки, да и убился. Мы это уже господину уряднику сказывали, чего зря прошлое ворошить? И тело из земли доставать грех великий!

– А врать, что муж погиб в результате несчастного случая, – разве не грех? – усмехнулся я, посмотрев раскольнице прямо в глаза. – Супруг ваш законный не сам по себе упал, а из-за того, что его кто-то в нос ударил.

На сей раз женщина сама отвела взгляд. Однако признаваться не спешила.

– Нос мой супруг сломал, когда падал.

– Нет, уважаемая Дарья Осиповна, нос он не сам сломал, а ему сломали. Доктор наш – человек очень ученый – определил, что его вначале ударили чем-то тяжелым, а уж потом он упал. Не хотите сказать, чем вы его ударили?

– Про ученых людей я слыхом не слышала, а мое слово такое – супруг сам упал, оттого и убился.

Крепкий орешек бабулька. Ушла в полную несознанку. И как мне к ней ключик отыскать? То есть подобрать.

– Вы, Дарья Осиповна, по святым-то местам отчего собираетесь пойти? Грех замолить?

– Потому как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. И я грешна, и хочу на старости лет грехи свои отмолить. И грехи супруга моего покойного, и деток.

Не просто крепкий орешек, а железный. Железобетонный! Ничто-то ее не берет. А если зайти с другого конца?

– Зачем же тогда ваш сын решил признаться в убийстве?

– Либо по дурости великой признался, либо от страха.

– От страха перед кем? – слегка удивился я. – Никто его в колодки не сажал, не истязал. Я ему даже никаких вопросов задать не успел, а он мне прямо в лоб – дескать, я батю убил. А по дурости, на моей памяти, никто в убийстве не признавался.

– Так много ли у тебя, господин следователь, памяти-то? – улыбнулась Дарья Осиповна. – Может, следователь ты и хороший, но молод еще. Поживешь подольше, тогда и поймешь, что все грехи наши делаются либо от слабости, либо от глупости.

Да… И кто писал, что в прежние времена русские бабы, то есть женщины, были забитыми, бессловесными существами? И мужа боялись, не говоря уже про начальство? Покажите мне этого автора, я ему в глаза посмотрю.