Подозреваю, что соседи считают меня ненормальным человеком. Печку топлю не спозаранку, а вечером. Впрочем, сам себя накручиваю. У некоторых горожан тоже по вечерам дым валит, потому-то кроме русской в домах имеются и печи поменьше, именуемые либо плитой, либо подтопком, либо голландкой. Как раз для того, чтобы согреть дом на ночь.

С утра мне возиться лень, зато, заявившись со службы в холодную избу, сразу же топлю печь и весь вечер и ночь наслаждаюсь теплом. Могу себе это позволить, потому что не готовлю.

Но надо бы отыскать прислугу. Не хочу. Представляю, как в моей квартире появится посторонний человек, который станет рыться в моих вещах, валяться на моей постели. Пока был в Новгороде, слегка шокировало, что в мою комнату входят, переправляют мою постель, убирают.

Были бы здесь водопровод, газовая плита, горя бы не знал. А воду с дровами носить – не барское дело. Но где ее отыскать, прислугу? Спрашивал сослуживцев – пожимают плечами, обещают подумать, поспрашивать. У наших судейских тоже прислуга не у всех. По деревням проехаться, что ли? Или по базару пройтись? Точно, поброжу-ка я по базару, поспрашиваю. Авось, понаехавшие пейзане, вернувшись в деревню, и забросят удочку. Но это в воскресенье, раньше не получится.

Спиртовка шипит, скоро водичка закипит, можно кофе засыпать.

Стук в дверь. От неожиданности едва не просыпал коричневый порошок мимо кастрюльки.

И кто там стучит? Времени-то еще и восьми нет. Не иначе что-то случилось. Подождут две минуты. Сначала кофе, потом открою.

Опять стучат. Как был – в халате поверх жилета, так и пошел.

– Доброго утречка вам.

Около дверей стоит незнакомый мужик. Не понять – крестьянского обличья или городского. Полушубок, круглая шапка, вроде кубанки, валенки, обшитые кожей. Если крестьянин, то не из бедных. Или мелкий лавочник.

– Приветствую, – хмуро отозвался я. – Чего хотел?

– А хотели мы барин вещички у вас забрать, – с улыбкой сказал мужик.

– Вещички? Что-то я не припомню, чтобы ты мне свои вещи на сохранение оставлял, – хмыкнул я, раздумывая, как там мой кофе?

Мужик улыбнулся еще шире.

– Так не свои, а хозяйки вашей, которая нонеча замуж выходит, – сообщил он. – Одежку там всякую, посуду. Петр Генрихович сказал, мол, езжай в Череповец, отыщешь дом вдовы Селивановой, у ее жильца все возьмешь.

А, все ясно. Литтенбрант послал мужика, чтобы привезти вещи Натальи Никифоровны. Видимо, сам забегался, весь в хлопотах. Как-никак и свадьба у человека на носу.

– Ну тогда в дом проходи, – посторонился я, запуская мужика в сени.

Так, а какие вещи-то надо отправить? Хоть бы записку черкнули. Наталья Никифоровна, видимо, тоже заработалась. Откуда я знаю, что нужно?

Мы вошли в избу. Дядька, узрев соболью шубу, лежавшую поверх моих сундуков и чемоданов, ткнул в нее пальцем.

– Вот шубейку эту велено захватить, да из одежды – бельишко там, платья с юбками. Все, что в доме лежит.

Шубейку забрать? Хм… Что-то я нюх потерял. Ладненько, будут тебе хозяйкины вещи.

– Раз велено – значит, захватишь, – не стал я возражать. – Слушай, ты один приехал или с напарником? Вещей-то много, таскать замучаешься. Комодов только восемь штук, буфет, две кровати.

– С напарником, – сообщил мужик, уже потянувший руки к шубейке. – Сосед мой, в санях сидит. Если надобно – позову. Только в сани-то все не войдет. Лучше такое взять, что места много не занимает, да поценнее.

– Значит, мебель ты вывозить не станешь? – поинтересовался я, скрывая улыбку.

– Не-а, куда нам мебель? Разве что пару сундуков могу взять. Три в крайнем случае.

– Прости, сундуков нет, все барахло в узлах. Там только постельного белья на два приданых хватит.

– В узлах так оно и лучше, – обрадовался мужик. – И таскать легче, и места меньше займет. Да жеребцу легче.

– Тогда иди за напарником, я сейчас во двор выйду. Вот только ключ от сарая возьму.

– А чего узлы в сарае лежат? – насторожился мужик. – Отсырели, небось?

– За одну ночь ничего не сделается, – отмахнулся я. – Вот шубу дома оставил – дорогая она.

– А сколь дорогая? Рублей сто?

– Хм… Такая шуба все двести стоит, если не триста.

– У! – не удержался мужик от возгласа.

– Вот-вот… – хмыкнул я. Потом пояснил: – Я письмо от хозяйки получил, та попросила вещи собрать и в Нелазское все отправить. Еще вчера все собрал, в узлы связал и в сарай отнес – чтобы по дому не бегать, а под рукой было, если грузить. Собирался сам сегодня отправить или Петра Генриховича дождаться, но, вишь, ты приехал. В общем, либо забирай, либо проваливай. Некогда мне с тобой лясы точить, на службу пора. А барахло я с кем-нибудь отправлю.

– Не, сейчас все изладим, мигом все вынесем, – замотал мужик башкой, а загребущая лапа опять потянулась к шубейке.

Перехватив руку, укоризненно сказал:

– Куда ты ее потащил? Тут же соболь, дурачина! Узел на шубу поставишь – мех попортишь. Вот как узлы вынесете, то шубу сверху положишь. Понял?

– Понял. Только бы укрыть ее чем-нибудь. За такую шубу и ограбить могут, – озадаченно сказал мужик.

– Это уж сам думай, – сказал я, выпроваживая гостя из дома.

Скинув халат, в котором встречал «посланника» Литтенбранта, оделся, накинул шинель. Где там ключи-то? Ага, в буфете, в пивной кружке без ручки. Вот этот – от двери в хозяйскую половину, а эти два? Который-то от навесного замка. Разберусь.

Во дворе уже подпрыгивали двое мужиков. Не то от холода, не то от нетерпения. Второй – точно крестьянин. Вместо полушубка армяк, треух на голове. На ногах старые валенки в заплатах.

Ключ этот? Ага, этот.

Открыв дверь, кивнул:

– Там барахло всякое, пройдете подальше, узлы возьмете.

Тот, что крестьянин, вошел в сарай сразу, начал разглядывать кровати, скамейки и еще что-то, прибранное хозяйственной Натальей Никифоровной, а первый засомневался. Остановившись в дверях, спросил:

– Барин, а где узлы-то?

– Все там, получше посмотри. Там справа выключатель, нажми на кнопочку, светло станет.

– А…

Вот тебе и «а». Ежели как следует треснуть по почкам, то акать не станешь. Но дураку повезло – полушубок здорово смягчает удар.

Пока один изумленно открывал рот, а второй корчился на полу, закрыл дверь, продел дужку в скобы и повернул ключ.

На всякий случай подергал замок. Все окей. Дверь в сарае надежная, хрен высадишь. При желании можно снять внутренние петли, но на это время уйдет. А мне до полицейского участка десять минут хода. А если на лошади, всего три.

Проживая в городе Череповце, научился управлять гужевым транспортом – и коляской, и телегой. Сани, в общем-то, тоже без проблем. У лошади, как известно, два рычага, две скорости: «Тпр-р», «Н-ну» и зажигание вдоль хребта.

Ха, а в сани-то запряжен гнедой жеребец. И оглобля измазана красной краской. Помню-помню, где эти приметы описаны.

Жеребец хотел поартачиться, не желая везти чужого человека, пришлось прикрикнуть и щелкнуть вожжами. Пойдешь, куда же ты денешься!

В участке Антон Евлампиевич давал четкие наставления городовым. Завидев меня, старый служака прекратил речь. Не иначе распекал подчиненных. Не знаю, за что именно, но городовых всегда есть за что распечь. Я сам собирался поговорить со Смирновым, с кладоискателем хреновым, но его не видно. Видимо, «Англетер» стережет. Не забыть бы присмотреть, а не то развалит гостиницу.

– Антон Евлампиевич, мое почтение, – поздоровался с приставом. – У меня в сарае пара мужиков сидят, выделите людей – надо их в участок доставить.

Ухтомский, не задавая вопросов, скомандовал:

– Савушкин, Яскунов – с господином следователем. – Подумав, кивнул: – Я тоже с вами пойду.

– Антон Евлампиевич, транспорт надо на штрафстоянку поставить.

– Куда поставить? – не понял пристав.

Я махнул рукой и перевел на нормальный язык:

– Жеребца с санями пристроить. Но мы вначале на них за злодеями съездим. Чего саням простаивать?

Туда-сюда, а в сарае уже раздавался грохот. Похоже, злодеи пытаются выломать дверь. Хрен вам. Замучаетесь. Наталья Никифоровна женщина основательная, это вам не дачная сарайка, а сарай, рассчитанный и на вора, и на землетрясение.

Отомкнув замок, отворил створку, скомандовал:

– Руки за голову. Выходим по одному.

– О, старый знакомый! – радостно воскликнул Антон Евлампиевич, увидев «посланца» от Литтенбранта. Повернувшись ко мне, сказал: – Яшка Кукольник. Вор, а еще мошенник. Сам из Нелазского, по всему уезду паскудит, иной раз и к нам наведывается. Пару лет назад сказали, что перебрался куда-то. Не то в Пошехонье, не то в Ярославль. Значит, домой вернулся?

– А Кукольник – кличка или фамилия? – поинтересовался я.

– Кличка, – сообщил пристав. – Фамилия у него есть, но Яшку больше по кличке знают. А Кукольник, потому что мальцом у гончара учился, кукол наделал со всякими финтифлюшками…

Антон Евлампиевич смутился, не желая рассказывать, что за «финтифлюшки». Но я догадался.

– Гончар его выгнал, батька побил, батюшка на две недели от храма отлучил, но Яшка этих кукол купцам продал столичным. Вот с тех пор и пошло – Кукольник.

Вон как. Он еще и изготовитель порнографии. Нет, скорее, секс-игрушек.

– Теперь он еще и грабитель, – сообщил я.

– Кого это я ограбил? – возмутился Яшка. – Я и взаправду хотел вещи жене господина Литтенбранта отвезти. Услышал, как Петр Генрихович с соседом разговаривает – дескать, надо в Череповец ехать, за приданым, а некогда. Как лучше хотел! Не знаю, за что меня избили, да еще и в сарай заперли…

Вот ведь хитрая скотина! Хрен я чего докажу, если Яшка упрется. А он упрется. Будет уверять, что действовал с наилучшими намерениями. За женские вещи радел и за молодую семью печалился. Ну подумаешь, ни Литтенбрант, ни его жена об этом не знали, так сюрприз хотел сделать.

Самое смешное, что у Кукольника могло бы и прокатить. Вывез бы Яшка и шубу, и прочее приданое Натальи. А ведь в письме было четко сказано – приедет Петр Генрихович со списком! И чего это я?

Впрочем, не лопухнулся, уже хорошо. Спасибо собольей шубе! Так и то не сразу сообразил, что про эту шубу Наталья Никифоровна и знать не знает, ведать не ведает.

– Ты недавно у бабы узел из рук вырвал, – напомнил я. – Шла себе тетка по дороге, а ты нагнал. Она и жеребца твоего описала, и красную краску на оглобле. И тебя опознает вместе с подельником.

– Не вырывал я никакого узла! Она сама его в сани положила. Вон, Трифон свидетель. А увезли… Ну, забыли. Не кинешь ведь посередине дороги, украдут. Я эти тряпки неделю держал, потом выкинул.

– Вот молодец, Яша, – похвалил я мужика. – Ты нам сейчас явку с повинной сделал. Верно, Антон Евлампиевич?

– Подумаешь, юбки да кофточки, – фыркнул Яшка, нисколько не смутившийся своим «проколом». – Там и добра-то всего рублей на двадцать. Мировой судья больше месяца за это не даст.

– Ничего, Яша, тут месяц, да там два – глядишь, уже не мировой судья дело станет рассматривать, а окружной суд, – рассудительно сказал пристав. Кивнул мне: – Есть на него еще кое-что. Все сразу не вспомню, но запомнилось, как он в Шулме мельничиху обманул.

– А как обманул? – заинтересовался я.

– Сказал бабе, что ее муж ногу сломал, дескать – в Череповец отвезли, в больницу положили. Срочно нужно за лечение деньги отдать, иначе выгонят, хромым останется. Она сдуру все деньги, что в доме были, и вынесла – сорок рублей. Он деньги взял, еще два мешка муки прихватил – дескать, подарок доктору – да и был таков. А Васька-мельник как раз домой шел. Приходит, а баба спрашивает, мол, тебя уже вылечили? Он сначала бить бабу хотел, но не стал. Подумал, а за что бить-то? Понятно, что дура, зато мужа любит.

Артист, однако, Яков Кукольник. А мельничиха, она не дура. В моем мире на «разводки» попадают и профессора, и академики.

– Бумаги подниму, так на Яшку еще много чего отыщется, – пообещал пристав. – Ловили его паразита, так он ушел. Авось, по совокупности художеств годика на два и набежит. Пока пойдешь вместе с приятелем в каталажку. Иван Александрович, дело-то кто открывать станет? За кем Яшку закреплять?

– Если Нелазское и Шулма – вотчина Литтенбранта, его подведомственная территория, – усмехнулся я.

Не скажу, что кинул подлянку коллеге. По закону, как следователь по важным делам, мог бы взять дело и себе, но нельзя. Я лицо заинтересованное. Жалобу на имя исправника напишу, рапорт председателю тоже придется писать. И нужно со старшими товарищами посоветоваться. Как квалифицировать деяние? Покушение на мошенничество?

А Петр Генрихович жениться собрался, школу строит, охота у него, времени нет, а тут еще и работать надо! Чувствую, сильно осерчает мой сельский коллега. А уж когда узнает, что Яшка у его жены хотел шубу за двести рублей увести, так еще больше рассердится.

– Иной раз кажется, что без судебного следователя по важным делам Чернавского жизнь была бы спокойнее, – вздохнул господин Лентовский, выслушав мой доклад.

– Николай Викентьевич, в чем здесь моя вина? – возмутился я. – Два мелких мошенника пытались обманом завладеть чужим имуществом. Следователь это дело пресек, преступников задержал, теперь пусть Литтенбрант до ума доводит.

– Да я не про то, – отмахнулся Лентовский.

– А, вы про мое сватовство? – догадался я.

– А про что же еще? – хмыкнул председатель суда. – Ко мне поздним вечером прибежал директор гимназии, прямо с порога заголосил, мол, Николай Викентьевич, что теперь делать? Скандал! Не было никогда такого, чтобы гимназисткам прямо в учебном заведении предложение делали.

– И что вы? – полюбопытствовал я.

– А что я? Супруга рядом стояла, сказала – так благословить нужно молодых, порадоваться, да и дело с концом.

– Ваша супруга – очень мудрая женщина, – похвалил я Марию Ивановну.

– Мудрая… – фыркнул Лентовский. – Когда я рассказал, что был вынужден вас отругать за случай в трактире – про разгром-то весь город знает, – она со мной два дня не разговаривала. Дескать, молодой человек вступился за честь женщины, пусть и крестьянки, а ты его отругал? Как же так можно? Я два дня кругами ходил, уговаривал – дескать, пришлось.

Николай Викентьевич посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

– Иван Александрович, вам сложно было немного подождать? Пришли бы вечером к своей Леночке, сделали предложение. Понятно, что без родителей – это плохо, но все-таки не прилюдно.

– Так получилось, Николай Викентьевич, – сообщил я чистую правду. – Увидел Леночку, обрадовался, а еще испугался – вдруг это сон? Решил, что если ей колечко на палец надену, то к себе прикую.

– Эх, романтик вы! – улыбнулся Лентовский. – Мария… Мария Ивановна, моя супруга, сказала как-то, что живи вы в Европе – во Франции, например, – за вами бы по пятам ходили журналисты, а газеты наперебой печатали статьи о ваших приключениях.

– Сам потом напишу воспоминания, – пообещал я. – Что-нибудь вроде «Житие Ивана Чернавского, им самим написанное». Навру там с три короба, как полагается мемуаристу.

– Вы только меня слишком плохим персонажем не делайте, – попросил Николай Викентьевич. – Напишите, что генерал Лентовский велел вас в Шексну кинуть и, ругав много, столкал с судна.

Это откуда? А, из «Жития протопопа Аввакума». Образованный у нас генерал, ничего не скажешь.

– Нет, про вас напишу, что господин Лентовский на площади скоморохов разогнал, да еще и медведя зашиб, – отозвался я.

– Вы тоже читали? – удивился Николай Викентьевич. – Странно для бывшего студента-математика. Мы-то в лицее изучали «Житие протопопа» как источник по применению древнерусского права.

– А я просто из любопытства.

Не станешь же рассказывать, что мы «Житие» изучали в курсе древнерусской литературы, а потом еще и на семинарах по истории разбирали? А тут, ишь, древнерусское право.