Владилен Львович явно настроился на то, чтобы взять реванш у пионера. Первая подача досталась ему, и он тут же вколачивает мяч в песок на нашей стороне — мы с Анной Андреевной даже дернуться не успеваем. 1−0.

Вторую подачу вожатый исполняет столь же сильно, но Анне Андреевне удается подставить руки. Мяч взвивается вверх, я делаю шаг назад, готовясь к удару. Владилен Львович и Оля Синявина замирают в ожидании. Я бью — не в полную силу, но точно, в самый угол площадки. Оля совершает красивый бросок, сверкнув на солнце загорелым телом, но не достает. 1−1.

— Недурно, — цедит Владилен Львович, бросая на меня неприязненный взгляд.

Странно он себя ведет в последнее время, наш доблестный вожатый. Если раньше я ощущал с его стороны лишь легкое раздражение, то теперь — злость, пусть и неявную, тщательно скрываемую. Он же профессионал, Владилен Львович, и не должен злиться на пионера. Но вот почему-то злится. Интересно, почему? Я бросаю взгляд на Анну Андреевну, и тут наши взгляды с Владиленом пересекаются — прямо как шпаги мушкетеров. Да, семи пядей во лбу тут иметь не нужно: все дело в ревности. Вожатый, понятное дело, давно мечтает спустить с Анны Андреевны ее легкие трусики. И шестым чувством, чутьем влюбленного мужика, подозревает: «сопляк»-пионер Дениска Матвеев его опередил в этом благородном деле.

Анна Андреевна, оказавшаяся рядом со мной, шепчет с легкой улыбкой:

— Не злись на него. Он просто проигрывать не умеет.

Я едва заметно киваю. Нет, дорогая Анна Андреевна, вовсе не в проигрыше тут дело.

Следующие несколько розыгрышей превращаются в настоящую битву. Владилен Львович играет агрессивно, с каким-то даже злым азартом, словно на кону стоит его авторитет. Оля старается изо всех сил, но ей явно не хватает опыта — она не успевает за мыслью своего разыгравшегося ни на шутку партнера, суетится, часто оказывается не в той зоне, пытается взять мячи, улетающие в аут.

Владилена Львовича все это явно злит, но он сдерживается — вожатый все-таки.

К моему удивлению, Анна Андреевна также играет не так как в прошлый раз, а с какой-то внутренней злостью.

Я же, напротив, чувствую себя удивительно спокойно. Мое молодое тело идеально слушается, кроме того, за время, проведенное в «Орленке», Денис Матвеев серьезно окреп.

Публика, среди которой и Алиса Селезнева, кричит, аплодирует, но я не замечаю ничего вокруг. Меня сейчас интересует только мяч — округлая сфера, мечущаяся над сеткой.

К середине партии счет 10−7 в нашу с Анной Андреевной пользу. Владилен Львович раскраснелся, по загорелому лбу стекает пот. Пот льется и по обнаженному подкаченному торсу вожатого.

Владилен Львович подает, и не очень удачно. Мяч летит по высокой дуге, мне не составляет труда удобно скинуть его Анне Андреевне. Блестящее от пота стройное тело вожатой взлетает в воздух. Удар.

— Ну, чего ты стоишь? — раздается вопль Владилена. — Ты мяч не видишь?

Ого, у кого-то совсем сдали нервишки! Помнится, после такого же окрика Юрка Кротков был с позором изгнан с площадки. Но кто же изгонит Владилена? Оля Синявина шмыгает носом, пионеры застывают, как изваяния. От всегда собранного и рассудительного вожатого они такого поведения никак не ожидали.

Анна Андреевна делает несколько шагов вперед, подбирает с песка мяч.

— Игра окончена, — сообщает она. Ее голос спокоен и тверд, и я невольно начинаю ею любоваться.

— Ну, почему же, — начинает было спорить Владилен Львович, но взглянув в глаза коллеги, тут же идет на попятный. — Вы, правы, Анна Андреевна! Игра окончена, ребята. Извини, Оля.

Вожатый кладет руку на плечо Синявиной, и та через силу улыбается. Пионеры тихонько переговариваются.

— Ребята, живо в душ и в столовую! — командует Анна Андреевна. — Тебя, Денис, это тоже касается. Газеты не забудь прихватить.

Я набрасываю на разгоряченный торс футболку, подбираю газеты, и в компании Оли Синявиной и примкнувшей к нам Алисы Селезневой, покидаю пляж.

Мы отходим шагов на тридцать по кипарисовой аллее, и Алиса прыскает:

— Надо же, какой ваш Владилен психический. Наш Рэм — не такой.

— Просто перенервничал, бывает, — беззаботно говорю я, и, обратившись к Оле, добавляю. — Ты в порядке?

Она угукает, но прекрасно видно: окрик вожатого при всех был ей не очень приятен.

Мы уже почти дошли до бетонной лестницы. Я оборачиваюсь. Владилен и Анна Андреевна еще на пляже. Что-то горячо обсуждают. Не удивлюсь, если в их разговоре часто звучит фамилия «Матвеев».

Приняв душ, я спускаюсь на обед вместе с Женькой Войлоковым и Колькой Ларионовым. По пути нам попадается Жорка Серебряник. Смотрит затравленно, как пойманный сурок.

— Денис, — писклявый голос Жорки похож на дребезжание пилы, когда под полотно попадается сучок. — Можно с тобой поговорить… наедине.

Я без особого энтузиазма киваю.

Женька и Колька, обсуждая предстоящий прощальный концерт, проходят в столовую. Мы же с Серебряником сворачиваем влево, к импровизированной оранжереи из фикусов у окна. Здесь нас особо не видно и не слышно.

— Денис, — начинает Жорка взволнованно. Кашляет, чтобы прочистить горло. — Я… ну, хочу сказать, что ты, что ты мировой парень, и я, ну, как бы, хотел бы дружить с тобой.

Вот оно что! Шпион и соглядатай Анастаса Швабрина оказался еще и своего рода «карьеристом». Знавал я таких подростков в своем прошлом детстве. Всеми силами липли к самым популярным пацанам и девчонкам в школе. В рот им заглядывали, готовы были ржать от любой, даже самой глупой шутки, и поддерживали любую пакость, которую задумали их кумиры.

— Ты не думай, Денис, — продолжает Серебряник, подобострастно глядя на меня сверху вниз. Сейчас он чем-то напоминал знаменитый мем с котом-в-сапогах из мультфильма «Шрек». — Я Швабрину ничего не сказал, даже о том, как ты и Алиса Селезнева ночью ну… под деревом.

Если бы Серебряник достал нож из-за пазухи, и ударил меня в грудь, я был бы не так потрясен. Ах, ты ж гаденыш мелкий! Выходит, Жорка следил за мной и Анной Андреевной, но в темноте решил, что под дубом я был с Алисой Селезневой! То-то мне тогда показалось, что за спиной скрипнула ветка. Значит, то выглянул из кустов Серебряник и, испугавшись, тут же дал деру.

Жорка замечает, что я изменился в лице, и испуганно тарахтит:

— Ты не думай, это Швабрин меня заставил. Если, говорит, не буду за тобой шпионить, прибьет.

Отгоняю прочь жалость к хлюпающему носом Серебрянику, и, ухватив его за грудки, впечатываю в толстое витражное стекло. Хорошо, за фикусами нас не видно.

— Слушай ты, сопля, на кулак намотанная, — цежу сквозь зубы как можно внушительнее. — Я тебя отправлю к Швабрину в палату с тем же диагнозом. Он как раз очнулся сейчас.

У Жорки начинает трястись голова.

— Не надо, Дениска, — молит он. — Я — могила! Зуб даю!

Я понимаю, что парнишка достаточно испуган и отпускаю его. Как ни крути, но Серебряник не разболтал об увиденной «лесной луне» по всему лагерю сразу после возвращения из похода. Этот «подвиг» ему стоит зачесть.

— Смотри у меня, — бросаю напоследок и выхожу из-за фикуса.

Здесь меня ждет сюрприз. Оля Синявина, бледная как полотно, стоит совсем рядом к кадушке с растением и, открыв от изумления рот, смотрит на меня.

— О, ты здесь, — бормочу я. — Я как раз в столовку собира…

Она резко разворачивается и, взмахнув флагом светлых волос, бежит к лестнице. Подошвы ее сандалий стучат по ступенькам.

Н-да… Вот дела. Все-таки стоило разок врезать Серебрянику…

Понурив голову, как взаправдашний подросток, я бреду в столовую. Да, смена скоро заканчивается, я сделаю «Орленку» ручкой и навсегда распрощаюсь с этим местом. И с Олей распрощаюсь. Но все же — скребет что-то в молодом моем, юном и наивном сердце, скребет. Неужто, и, правда, превращаюсь в подростка?

«Возьми себя в руки, Серега, возьми, пока до беды не дошло, — убеждаю я себя. — Оля — девочка серьезная, она никому не расскажет то, что слышала».

Это немного успокаивает. Добравшись до своего места за столом, я принимаюсь за еду. Сегодня, как я уже давно знаю — суп с фрикадельками. Изумительный суп — наваристый, пахучий. А фрикадельки! В общем, то мясо, что я ел в своем покинутом времени, я мясом считать официально отказываюсь. Ни вкуса, ни запаха, ни сока.

Орлятская еда, а главное, осознание того, что очень скоро я отсюда уеду, и все мелкие пионерские проблемы отступят перед необходимостью найти свое место в «большом и яростном мире», позволяют мне добиться окончательного душевного равновесия.

Запив второе блюдо — а сегодня это каша «Дружба»: простое, сытное и, на мой взгляд, очень вкусное блюдо из пшена, риса, молока, сливочного масла и сахара, — компотом из сухофруктов, я несу посуду поварихе. Как обычно, благодарю эту добрую, полную и по-своему красивую женщину.

Обыкновенно мое общение с поварихой ограничивается словами «Спасибо» и «На здоровье», однако на этот раз наша уважаемая кухмистерша задерживает на мне взгляд.

— Ты Денис Матвеев? — негромко спрашивает она.

Я киваю.

— Держи, — она протягивает мне что-то желтенькое и, заговорщицки подмигнув глазом, добавляет. — Этот тебе. Чтобы были силы с хулиганами и дальше бороться.

Я беру в руки протянутый предмет и, еще раз поблагодарив, направляюсь к выходу из столовой. Приятно, что сотрудники лагеря на моей стороне.

Лишь в холле я смотрю, что же такое мне дала повариха. Ого! Это же знаменитый советский шоколад! Ярко-желтая обертка, на которой изображен юный буденовец с шашкой наголо в вытянутой правой руке. Над рисунком — красная округлая надпись «Орленок».

Обертку эту я видел в интернете, но вот шоколада такого в руках не держал. Рот мой сразу же наполняется слюной — в своей шкуре, шкуре Сергея Савина, я сладости не особо любил, но сейчас мне ужасно хочется поскорее распаковать эту красивую плитку. И распаковать так, чтобы не пришлось тут же разделить ее на нескольких жаждущих пионеров.

Это я к тому, что за спиной моей раздаются беспечные голоса Кольки Ларионова, Женьки Войлокова, Кати Бакадзе и других. Я прячу плитку за пазуху и, ускорив шаг, направляюсь к выходу из «Звездного». Прогуляюсь немного, подышу воздухом. Побуду наедине с собой… и с советским шоколадом.

Укол совести — жадина-говядина! — я заглушаю проверенным способом: мои орлятские друзья такой шоколад едят на протяжении многих лет, а я его пробую впервые.

Спускаюсь со ступеней в кипарисовую аллею. Неторопливо иду по направлению к пляжу, но, не доходя до него, сворачиваю вправо. Там, шагах в двухстах от пирса, есть небольшая площадка, на которой растут раскидистые лиственницы, а под ними — скамейки. Сидя на этих скамейках, можно смотреть прямо в море — во всю его величественную синюю ширь. Там-то я и отведаю советский шоколад.

Добираюсь до площадки и, к своему глубокому огорчению, замечаю — там кто-то сидит.

«Инстасамка побери! Невозможно уединиться с горячей шоколадкой!».

Подхожу и понимаю, что дела мои обстоят еще хуже, чем показалось вначале. Оля Синявина поднимает на меня взгляд. Хмурится, приподнимается было над лавочкой, собираясь уйти, но передумывает.

Я вздыхаю про себя и опускаюсь на лавку рядом с Синявиной. Сидим молча. Перед нами спокойно и баюкающее колышется море.

— Оля, — не выдерживаю неловкого молчания. Всегда ненавидел такие моменты.

Она не отвечает. Поднимает какую-то палку, начинает что-то чертить на песке.

— То, что ты слышала от Жорки, это вранье, — бормочу я. — Ты же знаешь Серебряника, он — трепло!

— А, по-моему, это ты — трепло, — Оля поворачивается ко мне. — Я же вижу, как Алиса на тебя смотрит!

— Правда? — притворно удивляюсь я. — А я и не заметил.

Морщинка между глаз орлятской «скарлетт йоханссон» разглаживается, а на губах появляется легкая улыбка. Кажется, она мне поверила. Впрочем, вполне может быть, лучше бы не верила и держалась от меня подальше.

— Что там у тебя? — спрашивает Синявина, кивая мне на грудь.

С некоторой досадой вынимаю из-за пазухи шоколадку.

— Ого! «Орленок»! — изумительно красивые глазки Оли хищно вспыхивают.

— Держи, — я протягиваю ей шоколадку. — Это тебе.

— Спасибо, Денис, ты такой милый! — восклицает юнкорка.

Синявина берет шоколадку и, безо всякого душевного трепета тут же разрывает обертку и фольгу. Ломает плитку на две части, половину протягивает мне. Ты ж моя умница!

Без лишних слов беру свою долю. Шоколад, несмотря на то, что я нес его под футболкой, лишь немного подтаял. Осторожно откусываю кусочек. Шоколад тает во рту медленно, вкус насыщенный, яркий, с настоящим послевкусием, а не с ощущением одной лишь приторной сладости. Но, должен сказать, в покинутой мною России был продукт, с которым я вполне мог бы сравнить «Орленок» — это шоколад «Бабаевский горький». Приятно, что хоть что-то в моем покинутом времени было неплохим…

Не спеша, наслаждаюсь каждым кусочком шоколадки. Прямо передо мной — чистый песчаный пляж, за которым колышется море. Рядом на лавочке сидит красивая юная девушка, забавно облизывающая сочные как вишни губы. Мягко светит солнце, дует легкий ветерок. Ну, это ли не счастье?

— Денис, — подает голос Оля. — А давай искупаемся?

Удивленно смотрю на нее.

— Ты серьезно? Сейчас же тихий час, если кто увидит, нам несдобровать!

— Давай! — настаивает она, уже загоревшаяся этой «прекрасной» идеей. — Я знаю у пирса отличное место, где нас никто не увидит.

Я смотрю на Олю и вижу в ее глазах тот самый огонь, который уже начинаю узнавать у девчонок, когда они задумывают что-то совершенно безумное, но невероятно заманчивое. Понимаю, что спорить с Синявиной сейчас бесполезно, все равно как-то уломает.

— А если Владилен Львович заметит? — делаю я последнюю попытку избежать купания у пирса.

— Ему сейчас не до нас: с Анной Андреевной поссорился, — отмахивается Оля, скидывая сандалии. — Ну, ты идешь? Давай скорее, а то заметят.

Пляж мы пересекаем бегом — из «Звездного» вполне могут увидеть. Синявина, надевшая голубое легкое платье, негромко смеется, поддевая теплый, почти горячий песок, узкими аккуратными ступнями.

Вот и пирс, за которым — небольшая бухточка, скрытая от глаз со стороны лагеря.

— Вот здесь, — заговорщицки шепчет Оля, поблескивая глазами. — Кажется, никто не заметил.

Вода в бухте спокойная, нежно-лазоревого цвета. Берег песчаный, чистый, а на входе в море — не единой водоросли.

— Только недолго, Оля, — прошу я свою спутницу.

Синявина кивает. Схватившись за край подола, она быстрым движением стягивает платье через голову. Моим глазам предстает ее загорелая фигурка в раздельном хлопчатобумажном купальнике белого цвета.

— Ну, чего копошишься? — спрашивает она не без легкого смущения. — Давай скорее!

Не дожидаясь ответа, Оля сбегает по песку и с разбегу ныряет в воду. Я торопливо стаскиваю с себя футболку и шорты, и, оставшись в одних плавках, следую за ней.

Вода теплая, как парное молоко. Оля уже отплыла метров на десять и теперь плавает, неторопливо и грациозно поднимая и опуская руки. Я догоняю ее несколькими мощными гребками — молодое тело слушается отлично, сил хоть отбавляй. К тому же, после спасения Анны Андреевны мне больше нет смысла скрывать, что я прекрасный пловец.

— Плаваешь как дельфин, — улыбается Оля. — Даже не верится, что тебя две недели назад вынимали из моря всего синего. Я так испугалась тогда, ты не представляешь.

— Ты тоже отлично плаваешь, — отзываюсь я.

— Правда? — она смеется и вдруг, неожиданно резко, подныривает, а выныривает уже с другой стороны от меня, почти вплотную.

* * *

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Дорогие читатели, пока я пишу второй том, приглашаю вас ознакомиться с другой моей книгой: https://author.today/reader/169408/1384474