Меня качают долго — даже голова начинает кружиться.

— Опускайте! — не выдерживаю я. — Опускайте, а то меня сейчас вырвет.

Пионеры тут же ставят меня на грешную землю.

— Молодец, Дениска! — в последний раз кто-то хлопает меня по плечу, и тут же Владилен Львович командует всем собираться в путь.

Анна Андреевна более-менее оклемалась и собирает свой рюкзак.

Я отыскиваю свои кеды, футболку, штаны. Одеваюсь, обуваюсь, набрасываю на плечи «Колобок». Все, готов в путь.

С пляжа, который вполне мог бы стать свидетелем ужасной трагедии, но благодаря Сереге Савину не стал, мы гуськом выруливаем на тропу, петляющую по полоске земли между морем, пляжем и автомобильной трассой.

Трасса в этот час практически пустая: изредка проползет в сторону Новороссийска молоковоз или легковушка. Мы идем в направлении Новомихайловского, в подбрюшье которого уютно укрылся «Орленок».

С моря дует прохладный ветер, и, несмотря на палящее солнце, идти легче, чем по лесу — под ногами нет ни торчащих корней, ни цепкого, злого кустарника.

Дикий пляж заканчивается, начинается прибрежный поселок. Тропинка ныряет ближе к трассе и, наконец, обрывается. Теперь мы идем по обочине вдоль симпатичных домиков с зелеными палисадниками. У одного дома бабка в цветастом платке вынесла стул, и, поставив рядом с собой три ведра с бурыми от спелости помидорами, занимается придорожной торговлей.

Из распахнутого окна другого дома доносится запах свежеиспеченного хлеба — мой рот тут же наполняется слюной, и я понимаю, насколько я устал и проголодался. Как ни крути, но для подросткового растущего организма пара испеченных в золе картофелин и плошка супа — это очень мало.

— Скоро «Орлёнок», — объявляет Анна Андреевна, и в её голосе я слышу облегчение. Поход заканчивается, все живы, все здоровы. Мы, пионеры, забываем, что для нас поход — это развлечение, а для вожатых — это еще и работа, это огромная ответственность и постоянная тревога.

Проходим мимо поселкового магазина, мимо остановки автобуса, и вот, наконец, знакомая стела «Костер» у въездных ворот «Орленка».

Входим в ворота. Дежурный из будки приветствует нас:

— Нагулялись, пионеры?

Ему никто не отвечает — и ребята, и вожатые чертовски устали. Следуем по мощеной набережной перед орлятским пляжем. На дорожках и в аллеях лагеря — ни души. День жаркий и после обеда орлята, надо полагать, отдыхают.

Вот и белоснежный корпус «Звездного». Из последних сил поднимаемся по ступенькам. Владилен Львович открывает массивную стеклянную дверь, и мы друг за другом вваливаемся в холл. Скидываем опротивевшие «Колобки». Девчонки и некоторые пацаны падают на стоящие в холле диванчики. Кому места на диванчиках не достается, просто садятся на пол. Я — среди вторых. Опускаюсь на прохладный кафель. Вроде бы и несложный поход, недалекий, но усталость такая, что хочется лечь прямо на пол и тут же уснуть.

Возможно, я и другие пионеры так бы и сделали, если бы не голод. Организм буквально молит о питании.

— Граждане пионеры, не расслабляемся! — усталым голосом призывает Владилен Львович. — Сложите рюкзаки в кучу, и все живо в душ! После спускаемся на ужин.

Пионеры, стеная как старики и старухи, поднимаются с диванчиков и с пола и тянутся к лестнице. Друг с другом никто особо не разговаривает — наговорились за время похода.

Я с некоторым трудом встаю с пола, кладу рюкзак в кучу и тоже направляюсь к лестнице. Правда, иду я не с таким удовольствием, как остальные ребята, ведь в комнате 217, в моем орлятском доме, меня ждет Анастас Швабрин.

К моему сожалению, и Швабрин, и Погосян никуда не испарились за время моего отсутствия. Лежат на своих кроватях, поплевывая в потолок. Синяк у Анастаса почти рассосался.

Швабрин бросает на меня злобный взгляд, но ничего не говорит и тут же отворачивается.

— Как поход, Дениска? — спрашивает Леня Рыльцов. — Колька говорит, ты себя героем проявил.

Ларионов, копошась у своей тумбочки, отзывается:

— Да, вожатую не каждый день спасаешь.

Швабрин шевелится на своей постели. Я всеми фибрами души ощущаю, как хочется Анастасу сказать какую-нибудь гадость, но он сдерживается. Помнит еще тот ночной нокаутирующий удар. Это хорошо, но память уйдет вместе с синяком.

— И как ты плавать за минуту научился, расскажешь? — продолжает Леня.

— Расскажу, — бурчу я. — Но позже.

Шагаю к своей тумбочке, достаю чистую футболку, шорты. Беру махровое полотенце и выхожу из комнаты. Ларионов увязывается за мной.

— Дениска, ребята шепчутся, сегодня ночью Швабрин с армянами тебе темную готовят, — загробным голосом говорит Колька, боязливо оглядываясь. Глаза его расширены от страха.

Надо же, вроде бы одновременно с Ларионовым из похода вернулись, а он уже успел где-то с кем-то потрещать. Ловкий парнишка, как ни крути, ушлый.

А Швабрин — в своем репертуаре. Выждал момент, когда противник устал и вымотан после похода, и собирается напасть, да еще с наемниками. Подло, но эффективно.

— Что делать будешь? — спрашивает Колька.

А что тут можно сделать? По идее, надо бы бежать из лагеря прямо сейчас — против Анастаса и целой кучи армян шансов у меня нет. Но вот куда податься? В горы? В горах медведи и другая опасная живность.

— Прямо сейчас я собираюсь принять душ, — отзываюсь я деревянным голосом. — А потом хочу почитать книжку.

— Нашел время для чтения! — возмущается Колька, но я уже не обращаю на него внимания.

Вхожу в душевую. Здесь моются несколько ребят, принимавших участие в походе. Крысиные глазки Жорки Серебряника тут же впиваются в меня. Интересно, успел уже юный шпион рассказать Швабрину о моем походе за водой с Алисой Селезневой? Впрочем, судя по всему, Анастасу уже и рассказывать ничего не надо: он твердо решил разделаться со мной.

Не глядя на Серебряника, скидываю одежду и иду в свободную кабинку. Теплый дождь обрушивается с потолка, смывая грязь, песок, пепел костра и то, что я желал бы оставить навсегда — нежный запах тела Анны Андреевны. Колька моется рядом, пыхтя как паровоз.

Мы заканчиваем, когда Жоркин след уже простыл. Одеваюсь и направляюсь в комнату. Несмотря на сжимающий сердце страх, сейчас все мои мысли крутятся вокруг одного — еды. Я ужасно, прямо-таки зверски хочу есть.

Анастаса и Погосяна в комнате уже нет. Может, пошли в столовку, но, скорее всего, направились на встречу в Жоркой Серебряником. Я представил, как Швабрин прижал тощего крысеныша Жорку где-нибудь в темном коридоре «Звездного» и требует от него рассказать все как на духу. Мне даже жалко становится Серебряника.

Спешно переодеваюсь и быстрым шагом выхожу из комнаты. В голове крутится одно слово: «Есть». Колька, живот которого предательски бурчит, спешит за мной.

Десятый отряд уже в столовой в полном составе. Парни, девчонки сосредоточенно поглощают пищу, приготовленную орлятскими мастерами. Слышен только звон ложек.

Колька спешит на свое место, я — на свое.

Что там приготовили наши добрые повара? Ого! На столе — кастрюля с окрошкой, картофельное пюре, котлеты, компот из сухофруктов и на десерт — творожные ватрушки. По одной на пионера.

Да это настоящий пир, а не ужин! Несмотря на то, что я ужасно проголодался, нахожу время не в первый уже раз мысленно восхититься тем, как советская власть заботилась о подрастающем поколении. И это при том, что в обычной жизни, в том же Новороссийске, жизнь представилась мне далеко не такой радужной.

Наливаю половником полную тарелку окрошки, беру кусок бородинского и принимаюсь за еду. Инстасамка подери! Да ведь это точь-в-точь такая окрошка, как готовила моя бабушка! Свежие тверденькие огурчики, редис, укроп, яйца, мелко порубленная докторская колбаса и, конечно, домашний квас, духовито пахнущий ржаным хлебом. Повара «Орленка» заправили окрошку сметаной, а не майонезом — еще один признак того, как здесь заботятся о детворе.

Ложка начинает стучать по дну. В другое время я непременно налил бы себе еще тарелку окрошечки, но не сейчас. Сейчас я собираюсь плотно, основательно поужинать, но — не более того. Я помню, что мне грозит ночью и быть объевшимся тюленем не намерен.

Кстати, смотрите-ка! Вон и Анастас с Погосяном. Прут на ужин в компании Жорки Серебряника. Глаза у Жорки красные — не иначе, ревел, бедолага.

Швабрин привычно зыркает на меня, затем — на ужинающую с четырнадцатым отрядом Алису Селезневу. Сверкает глазищами и направляется не на свое обычное место, а прямиком к двенадцатому, кавказскому отряду. Садится за один стол с носатыми парнишками, сразу же начинает о чем-то с ними шептаться.

Честно сказать, сердце мое глухо ухает, а ноги слегка холодеют. Без аппетита съедаю немного пюре, котлету. Запиваю все это компотом.

— Дениска, — подает голос Зоя Говорова. — А ты будешь ватрушку?

Если бы я был в своем обычном состоянии, никогда в жизни ватрушки бы от меня толстушка не дождалась. Еще чего!

Молча протягиваю Зое вожделенную ватрушку и на деревянных ногах направляюсь к окошку для приема грязной посуды.

Отдав посуду и поблагодарив повариху за прекрасный ужин, я выхожу из столовой. В холле — ни души. Только фикусы, как часовые, застыли у окон-витражей. Тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и голосами из-за дверей столовой. Где-то там, за моей спиной, остался смех, звон ложек, привычная, почти домашняя атмосфера орлятского ужина. И где-то там же, за столом с армянами, Швабрин плетет против меня свою паутину.

По идее, мне нужно идти в комнату, но я не спешу. Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На улице — вечернее небо, подернутое легкой дымкой. Кипарисы застыли словно богатыри в карауле. За кипарисовой аллеей — пляж, а дальше — море. Сегодня вечером оно спокойное, величественное. Обыкновенно созерцание моря поселяет в моем сердце покой, но не на этот раз.

«Что делать? — подобно остроклювой птичке мечется в голове предательская трусливая мыслишка. — Рассказать все Анне Андреевне, попросить о защите?».

Представить себя трусом, ябедой, настолько мучительно, что я издаю легкий стон как от зубной боли. Я, Сергей Савин, так много повидавший, столько испытавший в жизни и в буквальном смысле умерший, буду жаловаться вожатой на пионерскую травлю? Ну, нет! Никогда этого не будет.

Раздается смех — кто-то выходит из столовой. Я тихонько сажусь на диван за раскидистым фикусом — отсюда меня практически не видно.

Мимо проходят к лестнице Лида Молкина и какая-то девочка из тринадцатого отряда. Затем дверь столовки открывается, выпуская целую толпу орлят. Алиса, Борис, Леонид, Колька, Женька Войлоков, Зоя Говорова и другие идут себе в свои комнаты — разговаривают, шутят, смеются. Им хорошо, им ничто не угрожает — придут, лягут себе в свои постели. Они безмятежны.

Но нет, я не совсем справедлив. Алиса Селезнева внезапно оглядывается, ее обеспокоенный взгляд обегает холл. Кого она ищет? Не меня ли?

Но Алиса сейчас мне ничем не поможет. Я жду другую девочку.

А вот, кстати, и она.

— Катя, постой!

Катя Бакадзе оборачивается:

— Дениска! Не спится? Я думала, ты уже давно в своей комнате, а ты тут в холле шастаешь.

— Да я тебя ждал, — прыгая через две ступеньки, догоняю ее.

— Правда? — она удивленно выпячивает глаза. — И чего тебе надо?

— Послушай, Катя, — выдыхаю я. — Я тут почитать на ночь собрался. Кира Булычева. Ты не дашь фонарик?

— Фонарик? — Бакадзе кажется слегка разочарованной (неужели и этой девчонке ловелас-Дениска приглянулся?). — Ну, хорошо, — она пожимает плечами. — Идем.

Мы молча поднимаемся на второй этаж. Катя распахивает дверь 116 комнаты, и оттуда сразу же раздается визг: пара переодевающихся на ночь девчонок заметили меня. Я в некотором ужасе отворачиваюсь к окну.

— Бакадзе! Прекрати сюда своих ухажеров водить! — раздается насмешливый крик.

Катя исчезает в комнате, через пару минут возвращается.

— Держи, — протягивает мне фонарик. Тяжелый такой, увесистый.

— Спасибо, Катя! — искренне говорю я. — Ты, и правда, зыко-девчонка!

Она слегка краснеет.

— Да нет проблем, — говорит. — Обращайся.

Я улыбаюсь ей и направляюсь к лестнице по темному коридору.

— Денис! — раздается сзади.

Оборачиваюсь.

— Как прочитаешь Булычева, мне дай, хорошо?

— Хорошо, — беззастенчиво вру я.

Нет никакого Булычева, Катя. Не-ту. На данный момент у меня есть только Анастас Швабрин. И нынче ночью мне, похоже, придется почитать его немудреные «сочинения».

Армянских парней из двенадцатого, «кавказского» отряда я за время пребывания в лагере неплохо изучил. Исподтишка, конечно. Кавказцы, как известно, не любят, когда на них пристально смотрят, а мне проблемы не нужны.

«Проблемы не нужны, они сами тебя нашли», — мрачно думаю я, неторопливо поднимаясь по лестнице с фонариком в руке.

Так вот, не считая Погосяна, армянских пионеров было шестеро — два спортивных, крепких парня, три пожиже, но тоже вполне боеспособные. Шестым был юркий пацанчик лет шестнадцати — наглая физиономия с застывшей усмешкой, пустые жестокие глаза, вгрызающиеся в тебя будто две мерзкие крысы. Настоящий шакал Табаки. Звали Табаки Николом, но в лагере все называли его Колей. Из-за длинного языка и нахальства Коли даже вожатые предпочитали держаться от него подальше.

Но вот и 217-я. Беру ручку двери и на секунду замираю. Сердце бьется глухо: а вдруг армянские хлопчики уже поджидают меня за дверью? Может, лучше развернуться и мотануть из лагеря?

Не давая страху разрастись в моем сердце до неприемлемой величины, толкаю дверь и вхожу. Армян, конечно, в комнате нет. Да и как они могли бы здесь быть, если еще даже вожатского обхода не было? Нет, если они припрутся, то глубокой ночью, когда весь лагерь спит.

Колька Ларионов по-турецки сидит на своем ярусе, с тревогой глядя на меня. Леня Рыльцов и Серега Зябликов старательно отводят глаза — и это совсем дурной знак.

Швабрин и Погосян уже в комнате. Как ни в чем ни бывало лежат на своих кроватях. Анастас где-то раздобыл желтый теннисный шарик и подбрасывает его, как обыкновенно делают в тюрьме.

«Вот было бы здорово, если бы тебя как-нибудь упекли за решетку, засранец ты эдакий», — думаю я, пряча фонарик под подушку. Гурин, мой сосед, накрылся с головой одеялом и спит. Ну, или делает вид, что спит.

Быстренько умываюсь, а затем, воспользовавшись моментом, когда на меня никто не смотрит, забираюсь на свой ярус прямо в одежде, тут же укрываюсь одеялом. Нет уж, фигушки, голеньким меня Анастас больше не застанет.

— Все улеглись?

Сегодня ночной обход совершает Рэм Иванович. Он еще не успел переодеть походную одежду и выглядит очень усталым.

— Все улеглись?

— Все, — нестройно отзываются пионеры.

Рэм Иванович выходит, плотно закрывает дверь. В комнате гаснет свет.

Обыкновенно сну предшествует какая-то возня пионеров, например, перебрасывание подушками, но на этот раз все тихо. Ребята быстро засыпают.

В открытое окно льется запах цветов. Где-то в отдалении шумит море — легко, настойчиво, убаюкивающе. Спи, Дениска, спи. Скоро придут армяне, заткнут тебе рот, и…

Трясу головой, сбрасывая сон.

Вот ведь блядство, а! Иначе не скажешь. Привязался же этот отморозок Швабрин ко мне. Не дал нормально, по-человечески, отдохнуть на подростковом курорте. Приходится буквально дни считать до завершения смены, так надоел этот прыщавый засранец.

Я таращусь в темноту, мстительно размышляя, что в тот раз, когда Анастас валялся в нокауте у меня в ногах, стоило добавить ему ногой по ребрам.

С другой стороны, может быть, я преувеличиваю угрозу? Может быть, Швабрин все же усвоил урок, Серебряник не шпион, а армяне не придут сегодня ночью устраивать мне «темную»?

В коридоре раздаются осторожные шаги нескольких человек, и я крепко, до боли в костяшках пальцев сжимаю в руке фонарик Кати Бакадзе.