Апоплексический удар. Это, значит, когда у тебя жилка в голове лопается и ты помираешь прямо на рабочем месте, не успев допить утренний чай. Бывает. С чиновниками, говорят, такое часто случается — нервная работа, жирная еда, мало движения. Классика жанра, можно сказать… особенно если не хотят грибочки кушать, или выходить в окно. Вот и Карл Генрихович Штейнберг, хотя и был скорее жилистым, чем жирным, такого поворота судьбы не избежал. О чем Семён и прочитал в газете.

Газету он свернул, сунул в карман пальто и только тогда обнаружил, что стоит посреди тротуара уже минуты три, и прохожие обтекают его, как вода обтекает столб…Один, правда, не обтёк — толкнул плечом и буркнул что-то про «понаехали тут», на что Семён автоматически извинился и двинулся дальше, к полюбившейся пирожковой на углу Разъезжей и Ямской. Автопилот, великая сила привычки — ноги знают дорогу, мозг может думать о своём. А подумать было о чём. Конверт, который он утащил по заданию Долгих, явно содержал что-то интересное. Жандарм забрал его, не показав содержимое. Сказал только «результат удовлетворительный» и «послезавтра к десяти на Фонтанку». Что было в конверте так и осталось загадкой. Но кто-то, похоже, знал больше, и имел по этому поводу вопросы к покойному.

— Два с вязигой, — сказал он дородной тётке, протягивая три копейки. Продавщица — широкая, краснолицая бабища, в засаленном переднике и с руками, которыми можно было бы гнуть подковы — сунула ему два горячих комка теста, завёрнутых в обрывок газеты. Газета, кстати, тоже была «Петербургский листок», только прошлогодний. Семён откусил пирожок, обжёгся, подышал с открытым ртом, откусил ещё — и только тут до него наконец дошло, что жизнь-то продолжается, что пирожки горячие, а небо серое, и что Штейнберг мёртв, а он, жертва иссекая — нет, и, пожалуй, хотелось бы это состояние поддерживать как можно дольше.

«Какой трогательный момент экзистенциального осознания», — подал голос Шиза. — «Пирожок с вязигой как метафора хрупкости бытия. Прям философ».

— Заткнись.

«Не заткнусь. Потому что, пока ты тут медитируешь над выпечкой, есть вопрос поважнее. Талант. Ты так и не выбрал».

А ведь и правда. За всеми этими событиями и пирожками он так и не определился с главным. Одно свободное очко таланта, два варианта — Кража второго ранга или Скрытность второго ранга, — и оба настолько вкусные, что жаба с хомяком уже третий раунд проводят. И пока ничья. Решать нужно было сейчас. Не потому что горело — а потому что тянуть дальше означало вечно тянуть, он себя знал. Прокрастинация — это когда не просто откладываешь дела на завтра, а когда каждый день находишь новую причину не делать сегодня. Магистратуру по оной прокрастинации он бы закончил с отличием, имейся таковая.

Итак. Скрытность второго ранга. Пассивная маскировка энергетического следа, размытие своего присутствия в каждый конкретный момент времени — вот вроде только был, но не сейчас, способность пассивно отклонять чужое внимание. Звучит как суперспособность, да и является ей, по факту, даже на фоне имеющихся способностей. Для человека, за которым охотятся маги сраного великого рода, имеют вопросы конкуренты и, возможно, коллеги его же самозванного начальства — просто бесценно. Аргумент «за» железобетонный: чем лучше спрятался, тем дольше прожил.

Кража второго ранга. Видеть суть вещей, красть не только предметы, но информацию, читать документы не прикасаясь, извлекать забытое из памяти. Звучит как… ну, тоже как суперспособность, но другого толка. Не оборонительная, а наступательная. Или не наступательная даже, нет… Если Скрытность — это щит, то Кража — это, что логично, отмычка. К любой двери, к любому замку, к любой тайне.

Он дошёл до дома, поднялся по лестнице (третий этаж, без лифта, что характерно — лифты здесь имелись только в достаточно богатых домах, и работали, судя по всему, на магии, потому что электричество в привычном виде явно не довели до ума, ограничившись освещением и прочими мелочам… опять же, с учётом магии, оно особо и не нужно было). Открыл дверь, вошёл, сел у окна. За окном шумела Разъезжая, улица средней паршивости, не центр и не дно. Напротив — доходный дом, похожий на его собственный как близнец. Во дворе — верёвки с бельём, кошка на подоконнике, дворник метёт мостовую с видом человека, осознающего бессмысленность бытия…ну, во всяком случае трезвого бытия так уж точно. Из открытой форточки соседней квартиры доносился запах жареного лука и скандал на тему «опять нажрался, Митрич, скотина ты безрогая». Безрогая скотина Митрич что-то невнятно мычала в ответ. Обычная жизнь. Нормальный день. Типичный Петербург, пусть и не совсем тот…

В общем, кража — несколько неочевидно сделал он окончательный выбор. Потому что прятаться он уже умеет, и неплохо — первый ранг скрытности плюс маскировка плюс собственная склонность дают неплохой результат. А вот добывать информацию, понимать, что происходит вокруг, видеть то, что скрыто — этого не хватает. Особенно теперь, когда он работает на Охранку и вокруг творится всякая дичь.

Плюс. Если уж совсем честно. Кража второго ранга подразумевала, среди прочего, извлечение забытого из памяти. А в голове у него сидели обрывки воспоминаний Константина — прежнего владельца этого тела, — которые прорывались иногда в снах, но в сознательном состоянии оставались недоступными. Вот если бы можно было до них добраться, аккуратненько так вытянуть, как нитку из клубка…

«Рациональное решение», — одобрил Шиза. — «Я бы выбрал так же».

— Рад, что одобряешь. "Не одобряю. Просто не возражаю. Это разные вещи. Валяй'.

Семён мысленно потянулся к статусу. Свободный талант — один.

Кража — выбрать.

Подтвердить.

Подтвердил.

Накрыло.

В прошлый раз, с рангами первого уровня, загрузка информации была… ну, как скачивание файла на медленном интернете. Постепенно, по кусочкам, с ощущением «ещё чуть-чуть и всё». Сейчас было по-другому. Сейчас было так, будто кто-то открыл в голове пожарный гидрант и направил поток прямо в мозг. Не больно, нет, оберег исцеления, похоже, сглаживал ощущения, — но оглушающе. Информация не скачивалась, а обрушивалась, заполняя собой всё пространство сознания, вытесняя текущие мысли, текущие ощущения, текущее 'я". Семён обнаружил себя лежащим на полу, вцепившимся в ножку стола так, что побелели костяшки.

Сколько прошло — минута? Пять? Час? Понять было невозможно, часов на стене не было, а системные часы как-то выпали из восприятия вместе со всем остальным. За окном по-прежнему скандалили Митрич и его боевая подруга, значит, не очень долго — у них обычно на один заход уходило минут десять-пятнадцать.

Поднялся. Сел обратно на стул. Подождал, пока мир перестанет вращаться.И увидел…

Вроде всё было то же самое. Комната, стол, окно, двор за окном. Но теперь к привычной картинке прибавился ещё один слой. Или не слой даже — а измерение, дополнительная ось координат, которой раньше просто не существовало в его восприятии. Вот стол. Старый, сосновый, на расшатанных ножках, цена ему гривенник у барахольщика на Сенном. Раньше Семён видел стол и видел его недостатки — царапины, пятна, одна ножка короче остальных. Теперь он видел стол и видел его… историю? Нет, не так. Он видел его уязвимость. Видел, что если потянуть за вот этот сучок в определённом направлении — столешница треснет ровно по волокну, и в трещину можно засунуть что угодно, а потом задвинуть обратно, и никто не заметит, потому что щель закроется сама, потому что дерево помнит свою форму. Тайник в столе, о существовании которого не подозревал бы даже производитель этого стола. А вот замок на двери. Тот самый, который Семён открывал ключом каждый день. Четыре пина, среднее качество, два из них уже подизносились. Это он знал и раньше, навык взлома подсказывал. Но теперь… теперь он видел не просто механизм, а принцип. Видел, КАК замок хочет быть открытым. И это не бред, не преувеличение, не метафора даже…то есть, все это тоже, но… у каждого замка есть идеальная последовательность действий, при которой он откроется с минимальным сопротивлением, с минимальным износом и риском поломки, с минимальным звуком. Путь наименьшего сопротивления. Семён раньше находил этот путь на ощупь, методом проб — сейчас он его видел. Готовым. Завершённым. Как будто замок сам нарисовал схему «вот тут нажми, вот тут поверни, и я твой».

Голова гудела, как трансформаторная будка, слишком много всего сразу в неё вошло. Семён закрыл глаза, надавил пальцами на виски. Подождал. Постепенно гул утих, сменившись чем-то вроде тихого фонового шума — как работающий кондиционер, к которому привыкаешь через пару минут. Открыл глаза. Мир вернулся в фокус, но дополнительное измерение никуда не делось. Просто… отступило на периферию, перестало кричать и начало шептать. Как второй голос в голове, только полезнее Шизы.

«Обидно.»

— А ты слышишь мои мысли?

«Только те, которые ты думаешь достаточно громко. И, если тебя это утешит, слышать твои мысли — удовольствие ощутимо ниже среднего».

Семён проигнорировал и сосредоточился на новом восприятии. Навык ещё не усвоился до конца — информация продолжала укладываться, как книги на полки в только что купленном стеллаже. Но основные контуры уже были ясны, и они, прямо скажем, впечатляли. Кража второго ранга — это было принципиально другое, по сравнению с рангом первым. Если первый был ремеслом, техникой, набором приёмов, то второй был… мировоззрением, что ли. Концепцией. Способом воспринимать реальность. Системой координат, в которой любой предмет, любой человек, любая ситуация содержали в себе нечто, что можно извлечь — нечто, что плохо лежит, даже если лежит, казалось бы, хорошо. Взять хотя бы подслушивание. Раньше — навык, одолженный у скрытности, на стыке двух талантов: подкрасться и услышать. Но подслушивание на втором ранге кражи уже не просто «подкрасться и услышать», это «извлечь информацию из акустического пространства». Разница — как между рыбалкой на удочку и траловым промыслом. Навык объяснял — не словами, а ощущениями, примерами, паттернами, — что звуки в помещении отражаются от стен, потолка, мебели, создавая акустическую карту. Что по этой карте можно восстановить разговор, который велся минуту назад — потому что его эхо всё еще живёт в вибрации стекла, в колебании пыли, в микроскопическом резонансе дверной ручки. Теоретически. На практике — все сильно сложнее, и вообще не факт что получится, без долгой практики так точно. Но вот что попроще работало уже сейчас.

Семён подошёл к стене. Там, за стеной, жила Агнесса Карловна, женщина неопределённого возраста, определённого темперамента и совершенно неопределённых занятий. Чем она жила — Семён не знал и не особо интересовался; судя по посетителям мужского пола, приходившим регулярно и уходившим быстро, варианта было два, и оба начинались с профессии, которую называют древнейшей. Может, она и правда была гадалкой — вывеска «Ясновидящая Агнесса, предсказания и снятие порчи» на двери имелась. Правда вывеска была корявая, написанная от руки, а буква «д» в слове «предсказания» была пририсована поверх затёртой «т»… Так вот. Семён приложил ладонь к стене — обычной, оштукатуренной, с трещинами и следами сырости — и прислушался. Не ухом, а… вот этим вот новым ощущением, этой дополнительной осью.И обнаружил, что стена не преграда, а в чем то даже помощник, ведь стена хранила информацию. Вибрации, которые проходили через неё десятки, сотни раз в день — голоса, шаги, хлопки дверей, стук посуды — оставляли… не след даже, а отпечаток. Слабый, затухающий, для обычного человека совершенно невоспринимаемый. Но теперь, с получением второго ранга — различимый. Как тень от тени. Как запах, который уже выветрился, но нос всё ещё помнит его.

Семён убрал руку. Голова закружилась — перенапряжение, наверное. Или просто мозг протестовал против такого количества новых функций за такой короткий срок. Нужно было передохнуть. И поесть чего-нибудь нормального — пирожки, конечно, спасали от голодной смерти, но для полноценной работы мозга требовалось что-то существенное. Желательно, сладенькое.

Вышел из квартиры, запер дверь. На лестнице пахло капустой и кошками — запахи настолько привычные для этого дома, что Семён давно перестал их замечать. Кошки, кстати, водились в подвале — штуки четыре, жирные и наглые, принадлежавшие всему дому и никому конкретно. Одна — рыжая, полосатая, с ободранным ухом — считала лестничную площадку третьего этажа своей суверенной территорией и облагала проходящих данью в виде поглаживаний. Не получив оных, могла и по ноге когтями пройтись, за что и получила свое прозвище.

— Привет, Таможня, — он наклонился, почесал кошку за ухом. Кошка снисходительно мурлыкнула. Дань принята, проход разрешён.На первом этаже, у выхода, столкнулся с Дарьей Никитичной, тёткой монументальной и вездесущей, знавшей о жильцах дома больше, чем любой сыскарь, и делившейся этими знаниями с готовностью, которая была бы уместнее на должности газетного репортёра. Или полицейского информатора, что, впрочем, одно и то же.

— Утречко доброе, Антон Петрович, — она оглядела его привычным оценивающим взглядом. — На службу?

— По делам, — Семён кивнул. — Дарья Никитична, а что это у нас на третьем шумели? Соседи?

— А, это Митрич опять загулял, — дворничиха махнула рукой. — Марфа его, бедная, сколько раз ему говорила… А оно и понятно, как получка — так сразу в «Прибой» этот, прости господи, заведение, там и оставляет всё до копейки. Потом домой является, ни стоять, ни лежать… а вчера, вы представьте, городовой его привёл. Привёл! Прямо до двери довёл, как ребёнка малого. Марфа, ясно дело, в слёзы…

Информация лилась рекой, и Семён привычно фильтровал: что полезно, что мусор, что может пригодиться потом. Привычка, ставшая второй натурой, — слушать всех, запоминать всё, выводы делать позже.

— … а Агнесса-то, между прочим, — Дарья Никитична перешла на конфиденциальный шёпот, который, впрочем, был слышен на весь подъезд, — Агнесса-то вчера ка-а-ак расфуфырится, платье новое, шляпка, духи — чуть не задохнулись тут все на лестнице. И мужчина к ней приехал. На мобиле! На мобиле, вы подумайте! Видный такой, в мундире, с усами. Она с ним укатила часов в шесть, а вернулась только к полуночи. И весёлая такая, аж мурлыкает…

— Любопытно, — сказал Семён, которому было не слишком любопытно, но вежливость обязывала. — Ну, бог с ней, с Агнессой. Дарья Никитична, а не знаете, хлебная лавка на углу сегодня работает? А то вчера закрыта была.

— Работает, работает, я с утра уже ходила. Калачи свежие, между прочим, ещё горячие были…

Он вышел на улицу, распрощавшись с дворничихой, и направился к хлебной лавке. Утро было прохладным — осень уже не намекала, а вполне недвусмысленно заявляла о своих правах. Деревья на Разъезжей, и без того не особо зелёные, желтели и роняли листья на мостовую, где их немедленно месили в кашу колёса проезжающих мобилей и подошвы прохожих. Небо — серое, низкое, как потолок в дешёвой комнате — обещало дождь. Ну да странно было бы ожидать другого.

Хлебная лавка оказалась открыта. Семён купил калач, горшочек масла и кусок сыра — всё вместе обошлось в десять копеек, что было приемлимо, по нынешним его доходам. Жалованье от Долгих пока не начислили, хотя обещали пятнадцать рублей в месяц — можно питаться нормально и ещё останется. Если, конечно, не тратить на грим, парики и прочий профессиональный инструментами. Ну да заработаем, с новым то рангом.