Снова и снова перед ним вставала та сцена: Мария бросается на него с хлебным ножом, а он хватает газовую плитку. Почему она не помогла ему? Всё могло сложиться иначе. Воспоминание было таким живым, что он даже чувствовал запах свечного воска на кухне и сырого минерального удобрения, которое крестьяне поспешно перетаскивали с поддонов под крышу.

Мысли Кёрнера срывались, сталкивались, налетали одна на другую. Спотыкаясь по штольне, он не мог удержать в голове ни одной ясной. За весь день он ничего не ел; его мучила жажда, он продрог до костей, а теперь ещё и в висках начинала стучать тяжёлая, молотящая боль.

И всё же подсознание пыталось подсказать ему что-то. Что-то важное…

Внезапно он замер посреди штольни. Луч фонаря упёрся в деревянный ящик. Кёрнер уставился на чёрный череп, выжженный на досках, словно предупреждение.

Что всё это значит? Где-то рядом была мысль, от которой зависело слишком многое.

Вонь перед домом Марии!

При соприкосновении с водой химикаты из минерального удобрения породили едкое аммиачное облако, и этот запах напомнил ему серный смрад на месте убийства Сабины Крайник.

Серный смрад. Химия. Химическая цепная реакция.

Из памяти всплыла фраза, прочитанная в «Грайнерском деревенском вестнике», в статье о двадцатипятилетней годовщине рудничной катастрофы: Построенные из гофрированного железа мастерские и конторские здания, словно памятник, противостоят непогоде.

Он заставил себя сосредоточиться.

Даже динамит, предназначенный для так и не произведённого третьего взрыва, по сей день скрыт в складе рядом со стволом «Божье благословение».

Динамит старше шестидесяти лет.

Неужели он всё это время хранился здесь, в этой штольне, со дня самой катастрофы?

Он посмотрел на ящик у своих ног.

Химическая цепная реакция.

И вдруг перед ним возник безумный план. Чем дольше Кёрнер думал о нём, тем яснее проступали очертания. Его дочь была в руках сумасшедших убийц. Они одного за другим уничтожили членов его следственной группы. Его самого загнали в гору, как подранка. Завтра он нанесёт ответный удар. Завтра заставит их заплатить за всё, что они десятилетиями творили с людьми в этом месте.

На крюке у настенной полки Кёрнер нашёл шахтёрскую каску, под ней — ветхий матерчатый плащ. Он надел пропахшую углём и плесенью одежду и опустился на землю рядом с деревянным ящиком. Сейчас ему хотелось только одного: спать. Голова его склонилась к стене.

Прежде чем глаза закрылись, взгляд ещё раз скользнул вслед за лучом фонаря, освещавшим пространство за ящиком. Глубже в штольне стояли лопаты, керосиновые лампы, вентиляторы и нечто похожее на допотопный генератор. За всем этим по полу расползались толстые корни.

Кёрнер прищурился, пытаясь рассмотреть их получше. Сплетение корней слабо проступало из темноты. Сучковатые отростки наползали друг на друга, карабкались по стене к потолку и там сходились в спутанное, уродливое образование из узлов, наростов и корневищ.

Зрелище было невыносимым. Едва уловимый серный смрад, внезапно разлившийся вокруг, выворачивал желудок. Адская боль грохотала у Кёрнера в висках. Его замутило.

В памяти вспыхнули змеи, высовывавшие языки из кладки в квартире Марии. Он снова увидел то образование, которое выползло из стены гостиной и, как паразит, проникло в тело Сабриски. Обрывки дневника алтарника закружились в голове.

Краем глаза я увидел, как что-то поспешно метнулось по полу назад…

Неужели он уже так же расстроен, как тот молодой ризничий? Кёрнер попытался прогнать это воспоминание, но оно возвращалось, упрямое и липкое.

В сумерках я различил движение — смутное, волнообразное, будто само пространство передо мной корчилось. Мне было трудно смотреть на эту фигуру, потому что она непрерывно меняла форму.

Прошлое и настоящее сливались в его мыслях в одно, и он уже не мог отделить одно от другого.

Я видел конечности, чудовищно вытягивавшиеся; видел, как живые корни меняют очертания, искажаются, выстреливают из темноты и тут же молниеносно втягиваются назад.

Чтобы понять, как всё связано и с каким существом он здесь столкнулся, ему во что бы то ни стало нужно было прочесть начало дневниковой записи. События всего января всё ещё оставались для него белым пятном. Сейчас пробираться назад к машине было слишком опасно. Когда он выспится, он дочитает недостающий фрагмент дневника.

В тот самый миг, когда Кёрнер погасил фонарь, подбородок его упал на грудь. Он дышал глубоко и ровно, проваливаясь в спутанные сны, а во тьме штольни что-то шевельнулось. Веки Кёрнера дрогнули, тело свело судорогой, и ему почудилось, будто он навзничь падает в глубокую пропасть.

Он не заметил, как отдельные корни с треском поднялись из уродливого сплетения и поползли по полу. Образование меняло форму. Из мрака к Кёрнеру потянулись тёмные, сухие отростки.

Сучья, корни, наросты и плети рвались из стен, пробивались из-под земли, превращая рудник в живой лабиринт. Земля под всей деревней дрожала. Из фундаментов церкви, трактира и бакалейной лавки корни выползали на дневной свет. В подвалах общинного архива, бара «Газлайт» и жилых домов они проламывали плиты пола.

Словно змеи, отростки этой поросли проникали в стены домов: ползли сквозь кладку, цемент, кирпич и железные решётки, мимо сточных труб, вокруг электропроводки и телефонных кабелей, вдоль труб отопления. Осторожно огибали гвозди и шурупы, вгрызались в утеплитель за штукатуркой, тянулись вдоль силиконовых швов — в пустоты между стенами кладовок, ванных, туалетов и гостиных.

Там они разрастались, ширились, пока им не становилось тесно.

Обои и плитка отставали от стен, картины падали на пол, скамьи сдвигались с места, дощатые перегородки с треском разваливались. Конечности прорывались в гостиные и жадно хлестали по комнатам. Змеями они взмывали вверх, врывались в каждое помещение и алчно рыскали в поисках добычи.

Жители в ужасе просыпались. Но прежде чем они успевали понять, что происходит, их тела ломались, позвонки хрустели, плоть рвалась.

Кёрнер с криком вырвался из сна. Вокруг была тьма.

Что за ад!

Эти кошмары становились всё реальнее — будто он переживал их не во сне, а наяву, всем телом. Он почувствовал вкус крови, текущей из носа, и смахнул её. Потом глаза его снова закрылись.

Ретроспекти́ва IV.

Грайн-ам-Гебирге, 1937 год

Паульсена, Грига и Диттриха завалило в самом конце главной штольни ствола «Божье благословение» — в крошечном замкнутом пространстве. Вода прибывала с бешеной скоростью: подземный источник гнал её вверх по напорной трубе. Паульсену она уже доходила до бёдер, а под сводом над их головами оставалось едва ли пятнадцать кубометров воздуха — и этот запас стремительно таял.

Если повезёт, сжатый воздух остановит подъём воды. Но когда установится равновесие? Через несколько минут они узнают. Дольше ждать не придётся: скоро вода сомкнётся над их головами и поднимется до самого потолка.

Карбидная лампа, закреплённая у потолка, бросала скудный свет на окружавшие их земляные завалы. Втроём они сняли с неё ручку, чтобы подвесить лампу как можно выше: прибывающая вода не должна была погасить пламя.

Поток уже обмывал кончики пальцев Паульсена. Теперь, когда он стоял неподвижно и изнутри сопротивлялся холоду, он чувствовал, как вода поднимается — секунда за секундой. Сначала закрыла кончики пальцев, потом добралась до вторых фаланг и тыльной стороны ладони. Ещё мгновение — и большой палец ушёл под воду. Холод пополз вверх по запястью.

Они стояли кругом и смотрели друг на друга. Поверхность воды казалась гладкой, но под ней Паульсен чувствовал течение: оно тянуло за брюки, мягко давило на бёдра.

— У нас нет ни единого шанса, что нас откопают, — прошептал он.

В тесноте, которая им оставалась, голос прозвучал глухо. Никто не ответил.

— Главная штольня обрушилась как минимум на десять метров. Мы сами не прокопаемся. На горноспасателей тоже нечего надеяться: им сперва придётся пробиваться от породного подъёмника по главной штольне к первому воздушному карману, а потом ещё разгребать эти десять метров.

— Заткнись! Мы и без тебя знаем! — рявкнул Диттрих. — Мы, чёрт побери, угодили из огня да в полымя. К чёрту эту воду! Надо было оставаться у развилки.

— Так худо мне ещё ни разу не приходилось, — признал Григ. — Вода поднимается быстро. У нас только один шанс: копать.

— Через десять метров?

— Может, их меньше, — ответил Григ. — Другого выхода нет. Копать. Как можно быстрее.

— И израсходовать весь кислород? — возразил Диттрих.

Григ мучительно рассмеялся.

— До того как задохнёмся, мы всё равно захлебнёмся.

Паульсен вдруг снова подумал об отце. В конце концов его настигла та же участь, что и старика. Сколько им ещё оставалось? Десять минут? Пятнадцать? Вода могла подняться ещё на полтора метра — и тогда весь этот закуток окажется под водой.

Но раньше погаснет пламя лампы, висящей на крюке у потолочной балки. Значит, Паульсен умрёт в полной темноте — даже не услышит, как его товарищи будут хватать ртом воздух. Лишь почувствует подводные толчки, когда они начнут отчаянно молотить руками и ногами.

Сколько человек может задерживать дыхание? Две минуты? Три? Четыре? Потеряет ли он сознание? Или в отчаянии рванёт ртом воздух и жадно втянет воду в лёгкие? А может, ледяная вода раньше остановит ему сердце?

Григ ударил Паульсена ладонью по лицу.

— Копайте!

Поначалу Паульсен даже не почувствовал удара: тело слишком сильно онемело от холода. Вода уже доходила ему до живота.

— Копайте! — глухо повторил Григ.

Диттрих нырнул. Паульсен тоже опустил верхнюю часть тела под воду и стал шарить руками по дну. Наконец он нащупал черенок лопаты. Побрёл к месту обвала, выдернул инструмент из воды и вонзил его в землю чуть выше поверхности.

Сколько метров грунта могут прокопать два человека за десять минут? Это было невозможно. И всё же он снова и снова вгонял лопату в землю, пока не начал намечаться вход в туннель. Холодный пар поднимался перед лицом. Паульсен работал как одержимый, но его жутко трясло.

Диттрих тоже копал. Наверное, он тоже не думал, есть ли у них хоть какой-то шанс; просто копал, потому что Григ приказал. Как автоматы, они били лопатами в осыпь и отгребали землю в сторону.

— А-а!

Диттрих резко обернулся. В бешеном движении он едва не ударил Паульсена инструментом по голове; тот успел увернуться.

Диттрих вытаращил глаза, отшатнулся и прижался спиной к стене. Вода плеснула ему в грудь.

Григ приблизился.

— Что такое?

— Я что-то почувствовал… под водой. Оно задело мне ногу.

Диттрих был бледен как смерть.

— Просто земля, — сказал Паульсен. — Давай дальше.

— Нет! — взвизгнул Диттрих.

Он вжался в стену и держал черенок как дубину.

— Это было что-то другое!

— Ты рехнулся? — набросился на него Григ.

Он потянулся к лопате Диттриха, но вдруг застыл. В одно мгновение Григ тоже перепугался до смерти. Он не решался пошевелиться и косился на поверхность воды. Но ни волны, ни тени видно не было.

— Да что с вами обоими?..

Паульсен не договорил. Хотя ноги почти онемели от холода, он тоже почувствовал, как нечто длинное и гибкое скользнуло вдоль бедра.

— Дерьмо…

Паульсен провёл ладонями по чёрной, блестящей поверхности, отражавшей свет лампы. Он видел, как на волнах пляшут их белые лица. Словно загипнотизированный, смотрел на них, пока холод вползал в кости.

Дыхание замедлялось, реакции становились вялыми. В ледяной воде было от силы три градуса. Пальцы закоченели; вода колола кожу, будто иглами. Зубы Паульсена стучали, челюсть болела. Когда он сжал кулак и снова разжал, чтобы разогнать кровь, кожа натянулась так, словно вот-вот лопнет.

Диттрих, стоявший напротив, сделал то же самое. Его синие губы дрожали, лицо было мертвенно-бледным.

Григу, самому низкому из них, вода уже доходила выше груди.

— Под нами что-то есть, — прошептал он.

В следующее мгновение он глубоко вдохнул и медленно ушёл под поверхность, не подняв ни единой волны.

Паульсен почувствовал течение от движений Грига под водой. Старик спятил? Что он задумал? Из-за взбаламученной земли вода была такой мутной, что разглядеть в ней ничего не удавалось.

Потом Григ снова вынырнул. Редкие длинные волосы липли ко лбу. Он даже не потрудился убрать их с лица. В руках он держал лопату, которую Паульсен выронил. Григ поднял из воды стальную кромку, и свет отразился в железном полотне.

— Не знаю, что именно задело мне ногу, но если оно вернётся, я разрублю его пополам.

В его здоровом глазу полыхал неистовый огонь. Паульсен испугался: старик, похоже, уже отказался от мысли прокопаться через десять метров завала к главной штольне. Теперь он собирался охотиться на эту тварь.

— Вооружайтесь, — прошептал Григ.

Диттрих неподвижно стоял на месте и смотрел в пустоту. Верхняя часть его тела содрогалась в спазмах, зубы клацали как машина.

Григ повернулся к Паульсену.

— Давай. Помоги мне.

Паульсен глубоко вдохнул и нырнул. Вода сомкнулась над головой. Она затекла за воротник, по спине, обвила горло. Холод ужалил в затылок, лоб и уши.

Он открыл глаза. Вода была чёрной как смоль; перед глазами плыли тёмные разводы, лишь слабый свет лампы едва угадывался сверху. Он не видел даже ног Грига, стоявшего в метре от него.

Присев, Паульсен стал шарить по осыпи, пока в размокшей земле не нащупал черенок лопаты Диттриха. Пальцы так одеревенели, что сперва он не смог обхватить дерево. Наконец получилось. Он быстро вынырнул и жадно хватил воздух. Шахтёрская куртка, тяжёлая, насквозь пропитанная водой, тянула плечи вниз; с каски вода стекала по лицу.

Теперь грязный поток доходил Паульсену до груди. Вода всё прибывала.