Он закрыл глаза.

— Я должен найти Верену.

Голос Сабриски вернул его к реальности.

— Это не нитропластырь.

Судебный медик задрала свитер Марии. Резким движением сорвала пластырь с кожи. Место под ним покраснело, а в середине зияло круглое чёрное углубление.

— О господи.

Сабриски с ужасом смотрела на отверстие.

У Кёрнера перехватило дыхание. Он бросился к ней на пол, провёл пальцами по ране.

— Что это? — выкрикнула Сабриски.

— Это ты у нас медик.

Кёрнер вдавил палец в мягкую плоть. Та среагировала мгновенно — сомкнулась вокруг пальца. Он резко выдернул руку. Сердце бешено заколотилось.

— Чувствуешь запах серы?

Кёрнер поднёс палец к носу, и его замутило. Он вытер палец о брюки, не в силах отвести взгляд от раны на спине Марии, из которой сочился бурый сок. Неужели все эти годы она прятала эту рану под пластырем?

Конечно. Каким же он был слепцом. В одно мгновение Кёрнер понял жестокую правду Грайна и Хайденхофа. Когда они с Бергером впервые приехали сюда, то заметили трёх старых крестьян: те сидели на скамье перед постоялым двором как прибитые и таращились на них. И каждый раз, когда он забирал Верену на выходные, Мария сидела на кухонной лавке так же неподвижно, как эти трое.

Отверстия на местах преступлений. В стене бара «Газлайт», в туалете бакалейной лавки, в церковной скамье. Что скрывалось за этими стенами? И почему у жителей Грайна уже сто сорок лет появляются раны на позвоночнике?

Он вспомнил дневник министранта. Иуда был жалом в плоти Иисуса, как патер Дорн — в безбожной церкви. Жало. А что, если сравнение вовсе не было метафорой? Если это жало существовало на самом деле?

— Алекс, что происходит? — Голос Сабриски звучал тревожно.

— Всё связано.

Кёрнер осветил свечой спинку кухонной лавки. Если он прав, это должно быть где-то здесь. Он прикрыл пламя ладонью, затем резко убрал её, позволяя свету скользнуть по дереву. И увидел вспышку — словно лучи изгибались вокруг одной точки.

— Здесь.

Он вдавил палец в мягкое место в древесине.

— То же самое явление, которое мы с Филиппом обнаружили вчера вечером.

Он передал Сабриски свечу, отодвинул стол, ухватился за край лавки и рванул её от стены. Шурупы заскрежетали в дюбелях, из отверстий посыпалась пыль. Он тряс лавку, пока та окончательно не оторвалась.

За ней, в кирпичной кладке, обнаружилась дыра размером с кулак. Её края были залеплены бурой, затвердевшей слизью.

— Я ничего не понимаю, — простонала Сабриски.

Рука со свечой дрожала.

— Я пока тоже.

Кёрнер выскочил из кухни в кладовку. Он распахивал шкафы и ящики, пока не нашёл ящик с инструментами. С молотком в руке вернулся на кухню. Без колебаний замахнулся и ударил по кирпичам.

По штукатурке побежали трещины. Раствор осыпался белой пылью; руки и лицо Кёрнера уже побелели. Он бил снова и снова, пока отдельные кирпичи не начали выламываться из кладки.

Вскоре пролом стал достаточно большим, чтобы просунуть в него голову. Внутри стены тянулись электрические кабели и водопроводные трубы с верхнего этажа. Из глубины поднималась едкая вонь — смесь клоаки и серы.

— Свечу! — приказал он Сабриски.

Она протянула ему горящий огарок, и он внёс его в пролом. Стенки мерцали бурым блеском, будто их покрывала густая слизь, похожая на оболочку кокона. Когда он повернул свечу, с неё закапал горячий воск. Снизу донеслось влажное чавканье.

Кёрнер протянул руку глубже и склонил голову в отверстие, пытаясь заглянуть вниз. Во тьме что-то двигалось, но света свечи не хватало, чтобы разглядеть это отчётливо. Серебристо-серые волнообразные тени — будто в земле бурлили десятки бесконечно длинных конечностей.

И вдруг ему показалось, что кладка вокруг его головы сжимается. Пустота в стене деформировалась и запульсировала, как живая. Чудовищная боль вонзилась ему в лоб. Свеча выпала из руки. Ещё до того, как она ударилась о дно, пламя погасло.

Снизу поднялись мучительные звуки. Что-то стремительно понеслось вверх по стене. Кёрнер выдернул голову из пролома и отшатнулся.

Дыхание у него стало хриплым. На лбу выступил пот.

— Алекс!

Сабриски положила ладони ему на щёки, словно пытаясь защитить, но тут же отдёрнула руки. В ужасе уставилась на свои тёмно-красные ладони.

Кёрнер почувствовал, как из ушей течёт тёплая кровь. Он опёрся о подоконник и уставился в окно.

— Минуту… передохнуть, — прохрипел он, глядя на безлюдные поля.

Куда исчезли крестьяне? У сарая больше никого не было; никто не грузил мешки с минеральным удобрением в кузов бортового грузовика. Прохладный воздух скользнул по щеке. И тут он заметил, что Мария не закрыла внутреннюю створку кухонного окна, когда раскладывала продукты на подоконнике.

Крестьяне должны были услышать удары молотка. И теперь они исчезли.

В тот же миг по лестничной клетке загрохотали сапоги.

Кёрнер схватил Сабриски за руку.

— Быстро. Уходим отсюда!

Но рама с треском раскололась, дверь распахнулась, и на кухню ворвалась горстка мужчин в резиновых сапогах и серых комбинезонах. Кёрнера и Сабриски тут же окружили. Он ещё успел оттолкнуть её себе за спину, когда черенок лопаты ударил его в висок.

(прим.пер: «Нитропластырь» — пластырь с нитроглицерином или сходным сосудорасширяющим препаратом, применяемый при сердечных заболеваниях).

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 26

Кёрнер открыл глаза.

Сначала всё плыло перед ним, но постепенно приборы на мраморной столешнице обрели очертания кофеварки и хлеборезки. Он обвёл кухню блуждающим взглядом и понял: всё, что здесь произошло, не было дурным сном, какими мучили его прежние ночи.

На стеклянной дверце электроплиты запеклась кровь, газовая плитка валялась на полу, а если Кёрнер поворачивал голову так далеко, что начинало ломить шею, он мог разглядеть даже дыру в кладке. Труп Марии исчез; только кровавый след тянулся по полу в коридор. Наверняка кто-то выволок её из кухни за ноги.

Он сам стал убийцей.

Эта мысль пришла следующей. И всё же они оставили его в живых.

Он поднял голову. За висками адски стучало. Нёбо пересохло, как кожа. Настенные часы показывали десять минут третьего. Он провалялся без сознания почти два часа. За окнами, над холмами, висели чёрные грозовые тучи; сквозь них в кухню сочились мутные сумерки.

Когда он попытался подняться, то понял, что руки у него связаны за спиной и привязаны к стулу. Кисти онемели, пальцы почти не слушались. Нейлоновая леска впивалась в запястья, и чем сильнее он дёргал руками, тем глубже она резала кожу.

Он попробовал собрать во рту слюну.

Всё бы сейчас отдал за глоток воды.

Но кран был слишком далеко, а сам он не мог сдвинуться с места.

Кёрнер посмотрел вниз. Каждая щиколотка была привязана к ножке стула. Кроме того, кто-то закатал ему левый рукав свитера до самого плеча и наложил давящую повязку на колотую рану.

Почему они возятся с ним, как с больным? Что им от него нужно? Где Сабриски?

— Он очнулся, — прошелестел чей-то голос.

В дверном проёме стояла фигура. Кёрнер видел лишь серый силуэт в халате, но голос Вебера было не спутать ни с чьим. Кёрнер хотел что-то ответить, однако из горла вырвался только хрип.

Из гостиной доносился тихий плач.

— Яна, — прошептал он.

Вебер, прихрамывая, вошёл в кухню. Лицо его оставалось в тени. Врач покачал головой.

— Это не ваша коллега. С двенадцатью миллиграммами валиума в организме и звука не выдавишь.

Всхлипывания не прекращались.

— Кто? — выдохнул Кёрнер.

— Ваша дочь.

— Ах ты проклятая свинья!

Кёрнер рванулся в путах, но только глубже вогнал нейлоновые нити в плоть.

Вебер размахнулся и ударил его по лицу. На губе тут же проступил вкус крови. Кёрнер вытянул шею, пытаясь поймать отражение в зеркале прихожей, но Верены нигде не увидел.

— Сидите спокойно, тогда никто не пострадает, — предупредил Вебер.

— Папа! Папа! — голос Верены сорвался на визг.

Кёрнеру стало тесно дышать, будто грудную клетку сжали тисками. Он вскочил бы и голыми руками раздавил Веберу гортань.

Врач сунул голову в соседнюю комнату.

— Уведи малую! — приказал он, а потом снова повернулся к Кёрнеру. — Будьте благоразумны. Пока что всё у нас под контролем.

Входную дверь открыл какой-то мужчина и повёл из квартиры извивающуюся девочку в джинсах и свитере. На мгновение Кёрнер увидел грибовидную копну волос своей дочери.

— Папа, я…

Мужчина грубо зажал ей рот. В следующий миг дверь за ним с грохотом захлопнулась.

— Куда вы её ведёте?

— В надёжное место.

В чьи когти попала Верена?

В голове Кёрнера закружились страшные воспоминания.

— Вы вкололи репортёрше из «Нойнкирхенер рундшау» двести миллилитров Акутарда! — выдавил он. — Она вскрыла себе вены!

— Ну-ну, всё было не совсем так. Нам пришлось немного помочь, — холодно ответил Вебер.

Кёрнер широко раскрыл глаза. Заметив его реакцию, врач усмехнулся.

— Как видите, у нас тоже есть связи.

У Кёрнера закружилась голова. Мерзавец признавал всё. Значит, оставлять его в живых они не собирались. Его убьют так же, как Базедова, Бергера и Филиппа.

Ни на одного местного жителя он не мог рассчитывать. В памяти всплыл только Вольфганг Хек, бывший школьный приятель. У начальника пожарной команды наверняка были связи, способные спасти Кёрнеру жизнь и положить конец безумию в Грайне.

Но как связаться с Хеком?

Доктор подошёл вплотную. Кёрнер почувствовал запах его пота, лосьона после бритья и затхлую вонь мазей и инъекционных препаратов, въевшуюся во врачебный халат.

— Я получил из прокуратуры ордер на ваш арест.

В тусклом свете, падавшем из окна, рябое лицо Вебера походило на кратерный ландшафт. Волосы торчали в беспорядке, глаза покраснели, подбородок и щёки темнила трёхдневная щетина.

Врач вытащил из кармана пальто бумагу и разорвал её у Кёрнера перед глазами.

— Только теперь он вам уже не поможет.

За спиной Вебера возникла вторая фигура. Кёрнер уставился в круглое лицо с картофельным носом. Деревенский жандарм носил зелёную форму неряшливо: ворот рубашки расстёгнут, узел галстука болтается. Алоис Фридль провёл тыльной стороной ладони по губам.

— Земельное командование жандармерии в Вене уведомило меня о вашем отстранении, — сказал он. — Госпожа Корен позвонила вчера после обеда, сразу после того как вы прервали разговор с ней по мобильному. Надо было слушать начальницу.

Вебер выпрямился перед Кёрнером, расправив спину.

— Вы даже представить не можете, какое удовольствие — наконец видеть вас перед собой вот так.

В кухню тяжело вошёл третий мужчина.

— Вон отсюда! — прогремел его голос.

Вебер вместе с Фридлем исчезли, освобождая арену Вайсману. Бургомистр закрыл коричневую пластиковую дверь-гармошку в коридор, обошёл вокруг стула Кёрнера, проверил путы на руках и ногах и подтащил себе стул.

— Тёмный час вашей жизни…

Он зажёг свечу и воском прикрепил её к посудомоечной машине.

Кёрнер следил за ним.

Что этот старый ублюдок задумал?

— Могу себе представить, как вы жаждете ответов, — сказал Вайсман. — Но я вам их не дам. Вы всё равно не поймёте взаимосвязей.

Бургомистр настороженно переводил взгляд из одного угла комнаты в другой. Отблеск свечи цеплялся за его серебристо-серую бороду, придавая ему опасность и хитрость старого волка.

— Не стоило вам ходить в церковь, прижимать старого Герера, эксгумировать детей и шнырять по дискотеке. Не говоря уже о том, чтобы выбивать двери и рушить стены. Вы уже выяснили слишком много. Значит, знаете, где оно.

Вайсман уставился на дыру в стене.

— Кёрнер, Кёрнер… Вы не умеете сгибаться. А ведь всё могло быть так просто. Мы дали криминальной полиции виновного — Мартина Гойссера. Он и так слишком много знал об отце Дорне и аварии в шахте. Нам пришлось убрать его, а заодно заставить исчезнуть его бумаги из чердачной каморки. Двух зайцев одним ударом. Мы уничтожили все следы. Даже даты рождения на свидетельствах о смерти убрали, чтобы никто не увидел связи. Как же вы всё-таки вышли на нас?

Всё-таки?

Кёрнер не подал виду. Вот почему они оставили его живым. Они хотели понять, где слабое место, где брешь в их игре из лжи и сокрытия. А ведь всё было просто: дневник Сабины Крайник навёл его на расследование Мартина, а потом нашёлся ещё и дневник алтарника, который Мартин прятал в церковном архиве.

Кёрнер с радостью повернул бы голову, чтобы взглянуть на кухонный стол: лежит ли книга всё ещё там? В ней хранился ключ к этой запутанной истории.

Но Вайсман переоценивал его знания. Кёрнер всё ещё не понимал, как связаны убийство отца Дорна, авария в шахте и мёртвые дети Крайников. Сначала ему нужно было прочесть недостающие страницы дневника. Но прежде чем признаться в этом, он скорее откусил бы себе язык.

Сейчас молчание о связях, которых он и сам не знал, казалось единственной гарантией выживания.

— Вы по уши в дерьме, — прошептал Кёрнер.

Вайсман кивнул, словно другой реакции и не ожидал.

— Если вы не хотите говорить, я расскажу вам кое-что другое. О вас. И о вашем прошлом.

Он презрительно указал на Кёрнера.

— Упрямство у вас, видно, семейное. Ваш отец был такой же непокорный, как и вы. Он отчаянно сопротивлялся. Не хотел, чтобы его маленький сын тоже стал частью космической истины, ребёнком Чёрной Козы с Тысячью Отпрысками, как мы её называем. Ваша мать, напротив, была настоящей местной. Смиренной. Глубоко укоренённой в истории нашей деревни. Не то что ваш отец. Дошло до драки. Что нам оставалось? Ваш родительский дом подожгли, и он сгорел дотла — как больше ста лет назад сгорела наша церковь. Всё случилось незадолго до вашего четырнадцатого дня рождения. Верно?