Я быстро зажёг все свечи в туннеле. Вскоре шипение в конце хода стало громче и превратилось в пронзительные, мерзкие звериные крики. Я сделал несколько шагов вперёд, но дальше идти не решился.

На меня дохнуло отвратительной серной вонью. Молочный туман стлался передо мной по полу. В сумраке я различил движение — тёмное, волнообразное, будто само пространство впереди корчилось.

Мне было трудно смотреть на эту фигуру, потому что она беспрестанно меняла форму. Я видел конечности, которые чудовищно вытягивались; словно живые корни, они меняли очертания, выстреливали из темноты и тут же молниеносно втягивались обратно.

Всё бурлило, как корыто, полное червей. Щупальца хлестали вокруг, щёлкали о стены и потолок. От этого зрелища у меня разболелась голова, веки задрожали, из носа потекла кровь. Вдруг всё пространство передо мной растянулось, что-то метнулось ко мне и рассекло мне щёку.

С криком я бросился назад по туннелю. Спотыкался на земляной тропе, ударился плечом о стену, выронил палку и масляную лампу и, задыхаясь, бежал к тому месту, где сверху падал свет.

Я слышал, как что-то несётся за мной по ходу, по-паучьи перебираясь по потолку и стенам. Я выпрямился и прыгнул вверх по шахте. Пальцами обхватил корневые жгуты, подтянулся на них, пока не ухватился за кожаные ремни на деревянной планке.

Пока я втаскивал себя в исповедальню, подо мной всё бурлило. С бешено колотящимся сердцем я вывалился из кабинки и захлопнул за собой дверь. Лишь один раз что-то изнутри бросилось на стену… потом стало тихо.

Никогда больше я не осмелюсь заглянуть в исповедальню! Какой же ад патер Дорн привёл в наш мир? Тяжело дыша, прислонившись спиной к двери, я начал молиться.

26 марта.

Моё посещение исповедальни наверняка не осталось скрытым от патера Дорна. Несомненно, он заметил поднятую решётку, масляную лампу и сгоревшие огарки свечей в туннеле. И всё же он не сказал об этом ни слова.

Напротив: он ведёт себя так, будто ничего не случилось. Осознал ли он, что натворил, или лишь понял, что теперь должен быть осторожнее?

27 марта.

Патер Дорн изменился. До рождения отродья он посвящал меня в свои планы, но теперь отказывает мне в доверии. Он ведёт себя как прежде, обычная церковная жизнь возвращается. Даже мессы снова начинаются. В это воскресенье пришли всё-таки трое верующих из Хайденхофа.

Но я знаю: всё это лишь маскарад и обман. Всё чаще патер Дорн кровоточит из раны на спине. Он начинает хромать, руки и ноги у него подёргиваются. Отродье питается им, вонзает своё жало ему в хребет.

Сегодня утром я застал патера Дорна в ризнице: он лепил из чёрных экскрементов квадратные гостии и ел их. У него боли, объяснил он мне, а это лекарство облегчает их.

Во время святой мессы я видел, как он раздавал гостии молящимся. Я уверен: отродье насыщается не только патером, но теперь уже и людьми в деревне.

3 апреля.

На этот раз на мессу явились восемь верующих, хотя я сомневаюсь, что они верят в Бога. В основном это были женщины и дети.

Они покорно приняли чёрную квадратную гостию.

Они подпали под власть патера Дорна. Я знаю, что он меняет их. Они могли бы бежать из Грайна, но не делают этого. Что-то удерживает их в деревне. Я замечаю, что никто не покидает это нечестивое место; они остаются здесь, как зависимые.

Сердце Кёрнера бешено забилось.

Они остаются здесь, как зависимые!

Откуда он знал это чувство? Жители оставались в посёлке навсегда. Почти никто не уезжал надолго. Что ему напоминала эта фраза?

Он помассировал виски. Снова и снова перечитывал последние слова, стараясь не потерять чувство дежавю, которое медленно складывалось внутри, — и тут в голове вспыхнуло воспоминание.

Он вспомнил отпуска, в которые ездил мальчишкой с родителями: каменистый берег, море. И вдруг почувствовал запах сосновых лесов.

В Хорватии они никогда не оставались дольше пяти дней. По сути, выходило всего четыре дня, потому что дорога на машине занимала каждый раз больше двенадцати часов. Непостижимо, почему они так ненадолго уезжали из дома.

Тогда он думал, что дело в деньгах, но отец, прораб на стройке, зарабатывал неплохо. Скорее уж их короткие отпуска выглядели так, будто что-то тянуло их обратно в Грайн.

Само место?

Чем дольше он об этом думал, тем безумнее казалась мысль. Он прочитал фразу ещё раз, чтобы убедиться, что не гонится за химерой.

Они остаются здесь, как зависимые!

Невольно всплыло ещё одно воспоминание — то, которое он предпочёл бы вытеснить. О Марии. Когда он со своей тогда ещё молодой женой переехал в Вену, она слабела тем сильнее, чем дольше оставалась вдали от родных мест.

Сначала были безобидные головные боли и ломота в шее, потом мигрени, тошнота, жар и приступы головокружения. В Вене Мария угасала; она всё время настаивала, чтобы они вернулись в Хайденхоф.

Они остаются здесь, как зависимые!

Ему вспомнился разговор с Германом Гойссером. Электрик рассказывал, что его мать уехала на неделю в Харбах, на санаторное лечение. Почему всего на семь дней? Обычно реабилитационный курс длился три недели.

Что, чёрт возьми, удерживало людей в Грайне и Хайденхофе? Почему они не уезжали? Что тянуло их обратно?

Когда в замке звякнул ключ, Кёрнер захлопнул книгу и повернул голову к входной двери. Он выключил фонарик и сунул его в карман брюк.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 25

Мария вошла в прихожую. По привычке щёлкнула выключателем, но в коридоре не зажглось ни огонька. Выругавшись, она поставила сумки с покупками на пол, стянула дождевик и сбросила высокие сапоги.

Кёрнер видел её тёмно-рыжие волосы, распущенные поверх свитера с высоким воротом. Странно: та девушка, которую он незадолго до собственной свадьбы снова встретил в регистрационном ведомстве Нойнкирхена и в которую влюбился, чем-то напоминала Сабриски — темпераментом, порывистыми, чуть нервными движениями. В сущности, обе женщины были похожи: упрямые, независимые — и независимость эта действовала освежающе.

Мария сморщила нос, затем резко повернула голову. Сначала уставилась на горящие в кухне свечи, потом заметила Кёрнера. Глаза её расширились.

— Что ты здесь делаешь? Ты с ума сошёл — так меня пугать?

— Привет. — Кёрнер остался сидеть. — Ты же сама сказала, что я могу зайти на кофе.

— Момент хуже не придумаешь.

Она быстро взяла себя в руки, поставила сумки на кухонную столешницу и принялась раскладывать банки, бутылки и упаковки с заморозкой на подоконнике. Пока электричества не было, ветхое окно, сквозь щели которого тянуло ледяным ветром, вполне могло заменить холодильник.

— Это всё, что ещё удалось достать. Уже с утра все магазины были закрыты.

У Кёрнера заурчало в животе. Было без нескольких минут двенадцать; только теперь он понял, что так и не позавтракал.

— Где Верена?

— У подруги.

— Там они наверняка сидят и дымят.

— Алекс, прекрати.

Он молча кивнул. В голове вертелись слова Герера: ему следует подумать о дочери и убираться из посёлка. Но пока Мария держалась как само спокойствие, Верене, конечно, ничего не угрожало. Иначе Мария уже была бы на грани истерики. Он знал, что с ней бывает в панике.

Он внимательно следил за ней. Руки у Марии дрожали, когда она ставила пакеты молока один на другой. От холода? Или из-за него?

Она села напротив.

— Я слышала, вы остановились в «Буром Пятироге».

— Милый постоялый двор. Хозяйка о нас заботится.

Он наблюдал за её лицом, но не заметил ничего подозрительного. И поймал себя на мысли: не становится ли он уже окончательным параноиком?

— Как продвигается дело? Ты уже поймал убийцу маленькой Крайник?

— Слишком много ложных следов. Расследование, пожалуй, займёт ещё несколько дней, — солгал он.

Она понимающе кивнула. Потом вдруг попыталась улыбнуться.

— Я могу сварить нам кофе на газовой горелке.

— Прекрасно.

Пока она гремела кухонными ящиками, он размышлял. Самое позднее — когда Мария войдёт в гостиную и увидит Сабриски на диване, — ему придётся сказать правду. Расследование закончено; Базедов, Бергер и Филипп мертвы; они с Сабриски в бегах.

Он не верил, что его бывшая жена замешана в заговоре жителей. Его единственный шанс — рассказать Марии как можно меньше и спросить, как выбраться из посёлка. Всё пошло наперекосяк, основательно и бесповоротно. Ему нужно в Вену, в Управление земельной жандармерии, — выложить факты. Дальше пусть разбирается кто-нибудь другой.

— Мария, есть ли дорога через…

Она обернулась.

— Молоко и сахар?

Он кивнул.

Тут её взгляд упал на дневник.

— Ты туда свои следственные заметки записываешь? — спросила она с улыбкой.

— Это книга об исторических событиях в Грайне, — снова солгал он. — Ты знала, что в позапрошлом веке здесь был сельский священник, которого убили местные жители?

— Этой историей мальчишки пугали меня ещё тридцать лет назад. Патер Дорн, верно?

— Это правда. Здесь всё написано.

Он постучал по книге.

— Как ты его нашёл?

— Я…

Он осёкся. Опять один из тех моментов, когда время будто на миг застывает. Мария спросила не где, а как он его нашёл. Значит, она знала, что книга существует. Так же, как убийцы Мартина Гойссера, вынесшие все записи мальчишки из полости в стене за постером.

— С чего ты решила, что я его нашёл?

— Да брось. — Она пожала плечами. — Где-то же ты должен был его найти. Дневники ведь не валяются просто так.

Она поспешно отвернулась, потянулась за спичкой для горелки. Но он всё равно успел заметить, как она прикусила нижнюю губу.

Мария, Мария. Плохая же ты лгунья.

Он медленно поднялся.

— Я не говорил, что это дневник.

Плечи Марии напряглись. Он схватил её за руку и развернул к себе.

— Ты всё знаешь, верно? Что они тебе сказали? Ты должна была усыпить мою бдительность здесь, в квартире, а потом найти возможность сообщить остальным?

— Каким остальным? — взвизгнула она. — О чём ты вообще? Ты спятил! Отпусти меня!

Он встряхнул её.

— Кто с тобой говорил? Вебер? Вайсман? Хозяйка? Или Фридль, жандарм?

— Никто.

Она всхлипнула.

Он ослабил хватку.

— Ты перешёл дорогу местным, да?

Она смахнула с лица слёзы, и голос её стал злым, колючим.

— Но ты ведь не можешь остановиться. Тебе всё равно надо копать дальше!

— «Всё равно»? Несмотря на что? — рявкнул он.

И тут его осенило.

— Старик Герер говорил с тобой. Ты знаешь, что он предупреждал меня: хватит рыться в вашем прошлом. У них Верена, да? Она вовсе не у подруги!

— Я ничего не знаю.

Он ударил её по лицу.

— Хватит лгать! Где она?

Мария вывернулась в его руках, и вдруг у неё в ладони оказался хлебный нож. Она ударила без предупреждения. Он отшатнулся, но лезвие прошло сквозь свитер и распороло ему плечо.

Кёрнер ещё не успел почувствовать тёплую кровь, а Мария уже замахнулась снова. На этот раз она вскинула нож над головой и обрушила руку вниз.

Он наугад шаркнул ладонью по столешнице. Сбил в сторону пакет молока, ухватил газовую горелку и ударил — раз, второй, третий. Мария отшатнулась, нож выпал у неё из руки, и она рухнула навзничь. Голова с треском ударилась о стекло электроплиты, оставив на нём тёмный след.

Кёрнер поднял глаза. Сабриски, закутанная в одеяло, стояла в дверях и смотрела на кухню. Было мёртво тихо; только молоко из опрокинутого пакета стекало по фасадам ящиков.

— Алекс, — прошептала Сабриски. Глаза у неё были полузакрыты. — Я не могла уснуть. Что ты, чёрт возьми, здесь творишь?

Одеяло соскользнуло с её плеч на пол. Почти рефлекторно она наклонилась к Марии, чтобы нащупать сонную артерию. Глаза Сабриски расширились. Сон слетел с неё мгновенно.

— Алекс, что ты сделал?

Кёрнер выронил горелку. Только теперь до него по-настоящему дошло, что произошло.

— Как она? — выдавил он.

— Она мертва!

Сабриски схватила Марию за плечо и перевернула на живот.

— Алекс, ты проломил ей череп!

— Она знала всё о нашем расследовании.

Кёрнер осел на стул. Голова закружилась. Он закрыл лицо руками.

— Жители заодно. Они обо всём знают.

Он поднял голову.

— Яна, они не выпустят нас отсюда живыми. Они скрывают что-то куда большее, чем мы до сих пор могли предположить. Мы только царапнули поверхность страшной тайны Грайна — не больше. Что бы это ни было, они будут защищать это любыми средствами.

— Алекс! — резко оборвала она. — Ты убил свою бывшую жену.

— Свою бывшую жену, — недоверчиво повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Да. Даже она хотела меня убить. Яна, она бросилась на меня с ножом. Кому я ещё могу доверять в этой чёртовой деревне?

Сабриски сидела на корточках рядом с телом. Затылок Марии превратился в месиво из крови и слипшихся волос. Свитер задрался над поясом брюк, обнажив кожу. Кёрнер оцепенело уставился на пластырь, выглядывавший из-под ткани.

Он напомнил ему те времена, когда они с Марией жили вместе. У неё было больное сердце, и ей постоянно приходилось носить на теле сосудорасширяющий нитропластырь.

Какие только безумные мысли не лезут в голову.

Ещё тогда он удивлялся, почему она клеит пластырь не на грудь, а над ягодицами. «Неважно, где я его ношу, главное — чтобы выглядело сексуально», — отвечала она, подмигивая. Когда Мария, уже беременная Вереной, переехала в его венскую квартиру, головные боли и ломота во всём теле усилились. Тогда он решил, что дело в её болезни.

— Она была такой слабой, такой беззащитной… Всё время носила эти нитропластыри, — выдавил он.

Тысячи воспоминаний пронеслись у него в голове, как хаотично смонтированная плёнка.

— И всё равно она ушла от меня. Растила Верену одна. Я так мало заботился о них обеих… а теперь она мертва.