— Этому старику больше заняться нечем? Стоит под дождём и пялится на площадь, — проворчал Филипп.

— Ну так арестуй его.

Они подошли ко входу в «Бурый Пятирог». На этот раз на скамье не сидели старые крестьяне, обычно наблюдавшие за происходящим на площади. Со вчерашнего дня заметно похолодало, и даже для людей, привычных к любой непогоде, было слишком зябко, чтобы сидеть снаружи.

Под навесом их ждали Базедов, Бергер и Сабриски. Между ними стояла хозяйка трактира.

На вид Кёрнер дал бы ей лет на пять меньше, чем было ему самому. На ней был передник поверх блузки с короткими рукавами, а руками она обхватывала себя за плечи — видно, мёрзла.

По худощавой фигуре, жилистым рукам и крепким пальцам он заключил, что это женщина хваткая, привычная к труду и способная справиться со всем сама — от натирания полов до разлива пива. Наверняка она жила в Грайне с рождения и так же мало могла помнить его, как и он её.

Её звали Вальтрауд Штойссер, и рукопожатие у неё было крепкое, почти мужское.

От неё он узнал, что пользоваться водопроводной водой нельзя: грунтовые воды затопили подвалы нескольких домов, из-за чего прорвало ёмкости с мазутом. Из подвала бакалейной лавки как раз откачивали вытекшее топливо. Во всём остальном, по её словам, положение оставалось под контролем.

Штойссер предоставила следственной группе общинный зал, который требовался только в следующую субботу — для заседания местного совета.

Хозяйка провела их через трактир, по коридору, к просторному помещению с большой двустворчатой стеклянной дверью. Зал был достаточно велик, чтобы вместить свадебную компанию человек на тридцать — вместе с буфетом, музыкантами и танцплощадкой.

Воздух, правда, был затхлым, а паркет пах старым, засаленным деревом, но всё же помещение выглядело лучше, чем ожидал Кёрнер. Три люстры под потолком даже придавали ему некоторое подобие уюта.

Окна выходили на главную площадь. Благодаря широкому свесу крыши дождь не хлестал прямо в стёкла.

В общинном зале они устроили временный следственный штаб.

Вскоре в батареях зашумело тепло, а из приоткрытых окон потянуло свежестью. Пока Базедов подключал ко второму разъёму ещё один телефон, Кёрнер и Филипп переносили из фургона вещи. На столах одна за другой вырастали стопки папок и протоколов, камеры Базедова, чемоданы криминалиста и изъятый компьютер Мартина Гойссера.

Бергер раздобыла шариковые ручки, фломастеры, блокноты, напитки и стаканы. Сабриски созвонилась с муниципалитетом Грайна и договорилась о компьютерном мониторе, который банк обещал прислать в течение дня. Бергер заказала по телефону пиццу, и, когда её привезли, все набросились на неё как стервятники.

Кёрнер отодвинул в сторону пустые коробки.

— Начнём.

— Не так быстро.

Филипп раскрыл футляр с трубкой.

— Это обязательно? — простонала Сабриски.

— Стимулирует серое вещество.

— Если оно у тебя есть.

Кёрнер вздрогнул, когда вспыхнула спичка Филиппа.

Филипп присел рядом с ним на корточки.

— Да ты бледный, парень. Всё ещё боишься огня? Тебе давно пора к психиатру.

Он усмехнулся, будто отпустил безобидную шутку, но Кёрнер знал: Филипп говорит всерьёз. Тот слишком часто видел его таким — с серым лицом и влажными от пота ладонями.

— Это правда, что ты вырос здесь? — спросил он.

Кёрнер отмахнул рукой дым.

— Правда. Четырнадцать лет прожил тут.

Базедов и Сабриски уставились на него.

— Ты вырос здесь? — переспросила Сабриски и кивнула на окно, выходившее на главную площадь. — И ни разу мне об этом не сказал.

— Вот это да, — протянул Филипп. — Идеальное место для детства. Неудивительно, что ты оказался в убойном отделе.

— Значит, местные тебя знают, — заметил Базедов.

Брови Филиппа взлетели вверх.

— Вспомни нашу с Яной теорию о трёх преступниках. А если их было больше? И ты, возможно, кого-то из них знаешь.

Кёрнер поднял руки, словно отгораживаясь.

— Дай сначала договорить.

Филипп выпрямился и задумчиво постучал чубуком трубки по зубам.

— А если то, что нас не пустили через мост и поселили именно в этом зале, вовсе не случайность?

Он взобрался на стул, а оттуда — на стол.

— Ты что творишь? — крикнул Базедов. — И о чём, чёрт возьми, вообще говоришь?

Филипп зажал трубку в углу рта и принялся ощупывать основание люстры.

— Ты что, жучки ищешь? — с усмешкой спросил Кёрнер.

— Именно, — проворчал Филипп сквозь зубы.

— И это ты советуешь мне обратиться к психиатру.

Филипп осторожно перебрался по столу к следующей люстре.

— Здоровая доля паранойи ещё никому не вредила.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал, тяжело дыша, вошёл рыжий мальчишка. Он тащил монитор. Экран был завёрнут в плёнку, по бокам стекали струйки воды. Из рюкзака торчали кабели и клавиатура.

— Господин Кёрнер?

Он растерянно огляделся.

— Это вам из банковского отделения. Мне велели особо подчеркнуть, что от «Райффайзенбанка».

— Ха, парень не промах, — хмыкнул Филипп, глядя на него сверху вниз. — Сейчас ещё скажешь, что нам стоит открыть у вас счёт, а бланки уже при тебе.

Мальчишка покраснел.

— Куда поставить?

Кёрнер забрал у него монитор и поставил на стол перед Базедовым. Мальчишка вытащил из рюкзака клавиатуру, мышь и коврик, после чего поспешно исчез.

— Банк — твой лучший помощник, — усмехнулся Филипп.

— Тебе бы клавиатуру разобрать, — бросил Кёрнер. — Вдруг и там жучок.

Он повернулся к Базедову.

— Проверь почту Мартина Гойссера. Хочу знать, кому он писал и когда.

Фотограф начал разматывать провода и подключать технику к компьютеру. Вдруг заиграла мелодия его мобильного. Кёрнер усмехнулся: наконец-то он понял, откуда её знает. Это была песенка из «Русалочки» — под водой, под водой.

Голос Базедова звучал виновато:

— Алло? Да, милая… нет, я отсюда не выберусь. Нет, сейчас не могу говорить, шеф только что подкинул мне задание. Да, важное. Нет, милая. Да, я тоже тебя люблю.

Он отложил телефон. Уши у него горели.

— Слышали? — воскликнул Филипп. — Вот так и надо разговаривать с женщинами.

— Фил, ты всё-таки идиот, — вмешалась Сабриски, выглянув в окно. — И слезай уже оттуда, пока пожарные не решили, что ты тут отплясываешь.

Кёрнеру это окончательно надоело.

— Слезай. И за работу.

Электронная почта Мартина Гойссера ничего не дала. Базедов нашёл только рассылки с научных форумов и статьи по астрономии в формате PDF. Из личной переписки были лишь письма от одноклассника из Нойнкирхена, который заваливал Мартина шуточными картинками и презентациями. Большинство из них Мартин даже не открывал.

Потом Базедов подключил камеру к компьютеру и вывел на монитор снимки с места преступления. Они просматривали фотографии, сопоставляли показания брата Мартина со словами ближайших соседей, которых Бергер успела опросить днём, и знакомились с кратким отчётом Филиппа по осмотру места происшествия.

Поскольку материалы по делу были у него при себе, сразу удалось проверить: отпечатков Мартина на месте убийства Крайник не оказалось — ни на замке дискотеки, ни на стойке, ни на мебели, ни на металлической раме с тросами.

Сабриски коротко изложила своё судебно-медицинское заключение по делу Мартина Гойссера. Она и Филипп сошлись во мнении: и следы волочения на балке, и ссадины на шее жертвы указывали на то, что мальчик не мог повеситься сам… разве что каким-то образом сумел собственноручно подтянуть себя на верёвке.

Для Кёрнера это новостью не было. Все прочие версии, которые они выдвигали, оставались лишь догадками и никуда не вели. Он сразу пресёк попытки делать поспешные выводы и напомнил, что им необходимо жёстко разделять доказательства, улики и домыслы. Последние он сейчас слышать не хотел.

Первую конкретную зацепку они получили, когда сравнили почерк в школьных тетрадях Мартина с тем, которым была написана предсмертная записка, лежавшая перед ними в пластиковом пакете.

— Даже особенно не старались, — заметил Филипп.

— По крайней мере, теперь мы знаем почерк убийцы, — пробормотал Кёрнер.

Почерк убийцы… В этом было что-то почти двусмысленное. О настоящем почерке убийцы, о его образе действий, они по-прежнему не знали ровным счётом ничего, хотя тот, вероятно, уже дважды наносил удар.

Кёрнер перевёл взгляд на набросок, который Филипп сделал на месте преступления, и на рисунок журналистки. Листок, вырванный из путевого журнала машины Красного Креста, был смят и уже надорван на сгибах. Несмотря на расплывшиеся чернила, рисунок не утратил своей пугающей силы. Он напомнил Кёрнеру ночной кошмар — тот, в котором он лежал на диване в гостиной, сжимая этот лист в кулаке.

В чём было сходство между убийствами?

Он снова уставился на оба рисунка: на точную схему повешенного, выполненную Филиппом со всеми размерами и расстояниями, и на наспех нацарапанное изображение девушки с раскинутыми руками, выпученными глазами и раскрытым в крике ртом.

Что, чёрт возьми, связывает эти два убийства? Где здесь мотив?

Кёрнер откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и хрустнул суставами. Спина у него вспотела, шея затекла от долгого сидения в одной позе. На заднем плане бормотало походное радио Филиппа, передававшее четырёхчасовые новости. Кёрнер не вслушивался.

Он поднялся и обошёл стол. Ему отчаянно нужен был свежий воздух. В общинном зале стоял тяжёлый запах пиццы и табака из трубки Филиппа. Неудивительно, что голова у него снова разболелась.

— Давайте сделаем перерыв, — предложил он.

— Минуту, — сказала Бергер, листая дневник Сабины Крайник. — Теперь, когда Мартин Гойссер мёртв, её записи о нём могут вывести нас либо на убийцу, либо хотя бы на мотив. Послушайте.

Она откашлялась и прочла:

— «Мне даже не нужно идти к нему домой. Как всегда, его велосипед стоит у входа в старую управу. Я бы поклялась, что он опять роется в этих заплесневелых фолиантах. Как можно с таким фанатизмом вчитываться в деревенскую хронику? Книга о Вене столетней давности — ещё куда ни шло, но о Грайне? Если бы у него не было такого скучного хобби, он был бы даже милым».

— Это мы и так знаем, — простонал Кёрнер.

— Подождите. Ещё одну фразу.

Она перевернула страницу.

— «Но вся эта чепуха у меня уже поперёк горла. Кому вообще есть дело до того, что происходило в этой дыре шестьдесят или сто сорок лет назад?»

— Ну перестаньте, — перебил её Кёрнер. — В этом мальчике просто погиб историк. Я…

— «К тому же надо быть совсем свихнувшимся, чтобы с таким рвением интересоваться катастрофой на шахте и убийством… хм… деревенского священника».

Бергер захлопнула дневник.

— Слово там расплылось, но смысл, по-видимому, именно такой.

— Убийство деревенского священника? — переспросил Кёрнер.

— Да. Именно это здесь и написано.

Она постучала пальцем по дневнику.

— Кстати, раз уж об этом зашла речь, — пробормотал Базедов, — на компьютере мальчика полно файлов Word с названиями вроде «Церковь», «Священник», «Шахта» и «Катастрофа в руднике». Есть ещё файл под названием «Ларец Иуды» — понятия не имею, что это значит, — и ещё один под названием «Дорн».

— Отец Дорн, — вырвалось у Кёрнера. — Так звали прежнего приходского священника.

И тут память наконец сработала. Имя нынешнего деревенского священника, которое он накануне видел у входа в церковь, почему-то не всплывало в памяти. Сахмс. Отец Сахмс служил мессы ещё в те времена, когда Кёрнер был мальчишкой. Но за много десятилетий до него грейнской церковью ведал другой священник — отец Дорн.

— Это было больше ста лет назад, — тихо сказал Кёрнер.

— Сто сорок, — уточнила Бергер, чуть приподняв дневник.

Кёрнер кивнул.

— Про отца Дорна когда-то ходили какие-то истории, но я не помню ни одной. Возможно, его и вправду убили. Я просто не знаю.

И тут его вдруг охватило острое, почти болезненное внимание.

— А что в самих файлах?

— Все под паролем.

— Возможно, удастся подобраться с другой стороны.

Бергер снова открыла дневник и принялась листать.

— Сабина довольно туманно пишет о каком-то месте, где Мартин прятал свои материалы.

В комнате сразу стало тесно от напряжения. Базедов, Сабриски и Филипп придвинулись ближе. Кёрнер обошёл стол и заглянул Бергер через плечо.

— Сейчас… — пробормотала она. — Вот. «Тайник, который никто не найдёт, в месте, где режут свиней. Больше он мне не сказал, и, честно говоря, я и знать не хочу…»

Она подняла глаза.

— Что бы это могло значить?

Кёрнера пронзило ощущение дежавю. Ответ уже вертелся у него на языке.

Место, где режут свиней… Это было сегодня утром. Только сегодня утром. Но где? Где именно?

Он сжал пальцами виски.

Стена. Это связано со стеной.

Он видел её перед собой совершенно ясно.

— Я понял. Знаю, где он прятал бумаги.

— Вы ведь не хотите сказать, что в бойне Крайников? — с сомнением спросила Бергер.

— Вы слишком усложняете.

Кёрнер схватил дождевик, подхватил ключи от машины и бросился к двери.

— Я скоро вернусь.

Герман Гойссер не солгал: задняя дверь дома и правда стояла открытой.

Кёрнер взлетел по лестнице на верхний этаж, к мансарде. На двери в комнату Мартина всё ещё висел плакат с Эйнштейном. Проход был заклеен жёлтой лентой. Он сорвал её и снял пломбу с двери — ту самую, которой Филипп опечатал место преступления.

На этот раз с потолочной балки не свисал труп. По полу были разбросаны книги, папки и скоросшиватели.

Кёрнер не задержался ни на секунду. Он сразу пересёк комнату и подошёл к чёрному плакату на стене.

«Весёлое побоище», группа Edge of Sanity… Свиньи должны быть забиты.

Он вытащил из кармана ручку и уже хотел осторожно отлепить плакат от стены, как заметил, что нижний край отошёл. Полоски клейкой ленты свободно болтались в воздухе.